Посёлок энергетиков стоял среди уральских холмов, как островок света в тёмном море тайги. Начало семидесятых. Здесь, у подножия гор, даже летние вечера быстро наливались прохладой, а воздух был так густ и чист, что казалось, его можно пить. Запахи хвои, мазута от железнодорожной ветки и речной сырости мешались в причудливый коктейль, по которому местные безошибочно определяли смену погоды.
В тот вечер в школе №2 не танцевали. Там бушевала буря.
Родительское собрание в седьмом «Б» проходило в присутствии учеников. Так решила классный руководитель, Рахиль Соломоновна, она же преподаватель немецкого. Сейчас она стояла перед классом, в дорогой плиссированной юбке, с ярко-красной помадой на губах. Духи «Красная Москва» тяжелой волной накрывали парты, заставляя первоклашек, случайно задержавшихся в коридоре, морщить носы. В свои тридцать шесть она одевалась так, будто собиралась не в уральскую глушь, а на столичный променад. Жила она втроём с матерью и маленькой кудрявой дочкой, но держалась с королевским достоинством, которое сейчас дало трещину.
Рахиль была вне себя от гнева. Ученица, Любка Ермилова, глядя ей прямо в глаза, бросила обвинение:
— Рахиль Соломоновна, а зачем вы нашего гармониста со школьного вечера увели? Мы ж танцевать хотели, музыки не стало! Человек приезжий, вообще-то, из города, а вы его под ручку и утащили…
С задней парты, грузно переваливаясь, поднялась мать Любки — крупная женщина, маляр со стройки, с въевшейся под ногти известкой.
— А чё, не правда, что ли? — басовито поддержала она дочь, уперев руки в бока. — Все видели! Под ручку его увели, прямо как на прогулке. А ещё учительница, детей учите!Рахиль взвизгнула. Тонко, пронзительно, как тормоз поезда. Юбка её, плиссе, взметнулась волчком вокруг стройных ног в дорогих туфлях на каблуке. Она хлопнула по столу классным журналом так, что из-под стола вылетело облако вековой пыли, смешанной с мелом, и медленно поползло к высокому лепному потолку. Длинная нитка бус взлетела на её высокой груди и тяжело опустилась на место.
— Да вы что, с ума все посходили?! — орала она, и у рта её выступила белая пена. — Вы меня, прости господи, за кого принимаете?! У меня, может, дитё малое дома без присмотра?! Думаете, мне нужен этот мужлан неотёсанный?! — Она перешла на визгливый фальцет. — Я просто проводила его до общежития, чтобы он не блудил ночью по тёмным улицам! Он приезжий, посёлка не знает!
Класс замер. Родители и ученики сидели с круглыми глазами, боясь пошевелиться. Такой Рахиль Соломоновну никто никогда не видел. Обычно статная, ироничная, она превратилась в фурию.
Семиклассница Танька Ярцева, сидевшая у окна, с облегчением выдохнула: хорошо, что мать не пошла. Матери, вечно уставшей после смены на хлебозаводе, эти страсти ни к чему. А отца... Отец на собраниях не появлялся принципиально.
Был у неё старший брат, Юрка. Отец как-то раз пошёл вместо матери, когда тот учился в четвёртом классе. Пришёл, сел солидно, отсидел. Уже расходятся, учительница подходит:
— А вы, простите, чей папаша будете?
— Ярцева я, Юрки Ярцева, — отвечает отец.
Учительница удивилась:
— Так Юра Ярцев в соседнем классе учится, это кабинет биологии!
Отец тогда плюнул и зарекся ходить в эту «немецкую комендатуру», как он называл школу. Шестеро детей у него было, но на собраниях больше ноги его не было.
А гармонист тот, из-за которого сыр-бор разгорелся, действительно был хорош. Хотя, поговаривали, что Рахиль сама его пригласила, стало быть, знакомы они были раньше. Молодой, русоволосый, с волнистой шевелюрой, он самозабвенно играл на баяне, прикрыв глаза. Пальцы порхали по клавишам, а нога в начищенном ботинке отбивала такт по крашеному полу. Около него весь вечер вилась Рахиль, её юбка-«плиссе» ходила ходуном, а духи «Красная Москва» смешивались с запахом его "Шипра".
Когда зазвучал вальс «Амурские волны», к Таньке подошёл парнишка из параллельного класса — высокий, застенчивый, в отглаженных брюках. Он молча протянул руку. Танька так растерялась, что мотнула головой и отказала. Парень понуро пожал плечами и отошёл к стене, где и простоял весь вечер, делая вид, что внимательно изучает стенд «Ударники пятилетки».
Танька была в новом платье — из голубого ситца в мелкий белый горошек, с поясочком, который мать сшила своими руками за одну ночь. Мать умела шить так, что все девчонки завидовали. Платье сидело идеально, подчёркивая тонкую, почти мальчишескую талию.
На вечер она еле вырвалась. Отец, поддатый после смены, уселся на табуретку в прихожей и начал философствовать:
— Стоять! А куда это мы намылились? Вечер, говоришь? Школьный? — Он покачивался и грозил пальцем. — А я тебе скажу: вечером школьный вечер проводить — это неправильно, твою мать!! Это где это видано? Вечер надо проводить днём!
— Пап, это же не утренник для малышей! — пыталась протиснуться в дверь Танька.
— Ничего не знаю! Днём надо! Чтобы всё чинно-благородно! А то «вечер» вечером развели, понимаешь...
На вечере они с подружкой Светкой стояли у распахнутого окна, слушая гармониста. За окном, в темноте, уральский лес подступал почти к самому посёлку, и в перерывах между вальсами и танго было слышно, как шумит река на перекатах. Потом гармонист допил компот из граненого стакана и исчез под ручку с Рахилью в темноте школьного двора, где уже стелился туман.
Когда вечер кончился, Танька бежала домой одна. Светка жила в другой стороне. Вокруг была непроглядная уральская ночь. Где-то далеко лаяли собаки, и пахло дымом с золоотвала. Танька жалела, что не пошла танцевать. Пять крупных веснушек на её курносом носу, которые днём смотрелись забавно, сейчас словно потускнели. Из больших серых глаз готовы были брызнуть слёзы.
Она прибавила шагу, почти побежала, то и дело оглядываясь назад. Ей чудилось, что за ней кто-то идёт. Может быть, тот мальчик из параллельного класса? Или, наоборот, никто и никогда не пойдёт? Ветер шелестел в кронах сосен, и в этом шуме ей слышались отголоски вальса «Амурские волны». Танька бежала в темноте одна, и её никто не догонял. Только луна, пробиваясь сквозь тучи, серебрила ей дорогу.
***