Я выдвинула последний ящик комода — он заскрипел, как всегда, — и швырнула туда свитера. Антон стоял в дверях спальни, держался за косяк. Молчал. Я ждала, что он скажет хоть что-нибудь, но он только смотрел на мой чемодан, как на инопланетный объект.
— Ты серьёзно? — наконец выдавил он.
Я не ответила. Застегнула молнию, проверила, закрыт ли паспорт в сумочке. Серьёзно. Настолько, что уже вызвала такси.
Мы прожили вместе семь лет. Из них последние три я каждое утро просыпалась с мыслью: «Ещё один день». Не «какой чудесный день», не «люблю его так сильно». Просто — ещё один. Как будто отбывала срок.
Антон был неплохим. Вот что самое страшное. Он не бил, не пил, не изменял — по крайней мере, я не знала. Работал программистом, приносил деньги, иногда дарил цветы на восьмое марта. Идеальный муж по меркам моей мамы.
Но он исчез.
Не физически. Он сидел рядом на диване, ел мой борщ, спал в нашей кровати. Но его не было. Когда я говорила о том, что хочу переехать в другой район, он кивал и возвращался к телефону. Когда я плакала после выкидыша, он неловко гладил меня по спине и спрашивал: «Ну что мне делать?» Как будто я должна была выдать инструкцию.
Последней каплей стал мой день рождения. Тридцать два года. Я не ждала фейерверков, но думала, он хоть торт купит. Вечером пришла домой — Антон лежал на диване в наушниках, играл в какую-то стрелялку. Поднял глаза:
— А, привет. Ты чего такая нарядная?
Я была в платье, которое надевала раз в год. С макияжем. Он забыл.
— Антон, сегодня моё день рождения.
Он выдернул наушники, вытаращил глаза.
— Серьёзно? Блин, прости, я совсем... Ну ты же знаешь, у меня дедлайн...
Я развернулась и ушла в спальню. Села на кровать, смотрела в стену. Не плакала. Слёзы кончились месяца три назад.
На следующее утро я открыла совместный счёт — там лежало двести шестьдесят тысяч. Мы копили на машину, вернее, я копила, Антон просто иногда перебрасывал по десять-пятнадцать тысяч. Я перевела всё на свою карту. Потом зашла в документы, нашла договор аренды квартиры — она была оформлена на меня, Антон просто переводил свою часть. Я позвонила хозяйке:
— Марина Ивановна, я съезжаю. Через три дня освобожу квартиру.
— А муж ваш?
— Это его проблемы.
Я забрала мебель, которую покупала сама: комод из ИКЕА, торшер, книжный стеллаж. Оставила диван — он был его, подарок от родителей на свадьбу. Забрала посуду, постельное бельё, все свои книги и половину кухонной техники. Мультиварку, блендер, кофемашину — всё, что я выбирала и за что платила.
Антон вернулся с работы, когда я уже паковала последние вещи.
— Ты это... куда?
— Съезжаю.
— Как это — съезжаю?
— Вот так. Сниму другую квартиру. Одна.
Он сел на единственный оставшийся стул, потёр лицо руками.
— Лена, ну давай поговорим. Я понимаю, я облажался с днём рождения, но это же не повод...
— Это не из-за дня рождения.
— Тогда из-за чего?
Я остановилась, посмотрела на него. Он правда не понимал. Семь лет рядом — и он не видел, как я таю, как с каждым месяцем становлюсь всё тише, незаметнее, меньше.
— Из-за того, что ты меня не любишь, — сказала я просто. — И я тебя тоже.
Он открыл рот, но ничего не сказал.
Такси приехало через десять минут. Водитель помог затащить чемодан и две коробки. Антон так и сидел на стуле, смотрел в пол.
— Ключи оставлю на полке, — бросила я на прощание.
Он поднял голову.
— Лен, а как же квартира? Аренда? Мне что, одному платить?
Я усмехнулась. Вот оно. Не «вернись», не «я люблю тебя», а «кто будет платить».
— Ищи соседа. Или возвращайся к маме.
Дверь за мной закрылась с тихим щелчком.
Первую неделю я жила у подруги, потом сняла однушку на окраине. Маленькую, с видом на стройку, зато свою. Я купила новое постельное бельё — в розовых пионах, которые Антон терпеть не мог. Повесила на стену плакат с Одри Хепбёрн. Завела кота.
Антон звонил раз пять. Сначала возмущался: как я могла забрать деньги, это же наши общие накопления. Потом пытался давить на жалость: ему тяжело одному, он скучает, может, я вернусь и мы попробуем ещё раз.
Я не брала трубку.
Потом написала одно сообщение: «Не звони больше. Документы на развод подам через месяц. Раздела имущества не будет — я забрала только своё».
Он ответил через три часа: «Ты пожалеешь».
Не пожалела.
Иногда, когда сижу вечером на своём маленьком балконе с чаем, я думаю: а вдруг он был прав? Вдруг я слишком многого хотела? Вдруг надо было просто смириться, как смирилась его мать, прожившая сорок лет с мужчиной, который даже имя её говорил без интонации.
Но потом вспоминаю, как просыпаюсь сейчас. Без тяжести в груди. Без мысли «ещё один день». Просто — утро. Моё утро. И понимаю: я не забрала у него жизнь. Я вернула себе свою.