Ключ провернулся в замке с непривычным щелчком — мягким, почти бархатным. Я прислушалась: за дверью тишина. Значит, не пришла. Хотя обычно к этому времени свекровь уже успевала развесить на балконе бельё, переставить мои цветочные горшки и оставить на столе записку о том, что борщ я варю неправильно.
Новый замок стоил три тысячи восемьсот. Мастер приехал в тот же день, работал двадцать минут, всё время покашливал и не задавал вопросов. Наверное, привык.
— Старый замок выбросить? — спросил он, упаковывая инструменты.
— Да.
Я не сказала ему, что этот замок простоял двенадцать лет. Что его установил ещё тесть, когда мы с Димой только въехали. Что Диминой матери всегда нравилось, как легко он открывается её ключом.
Звонок раздался вечером, когда я резала помидоры для салата.
— Лена, что случилось с замком? — Голос свекрови звучал растерянно. — Я не могу открыть дверь.
— Я поменяла замок, Галина Петровна.
— Как поменяла? Почему?
Нож застыл над разделочной доской. Я посмотрела на красную мякоть помидора, на семечки, которые выскользнули на деревянную поверхность.
— Просто поменяла.
— Но я же... я всегда... — она запнулась. — Я принесла пирог. С капустой. Ты же любишь.
Я действительно любила её пироги. Это была правда. Как и то, что последние полгода я находила их на своей кухне три раза в неделю. Вместе с помытой посудой, которую я оставляла с утра. Вместе с переглаженным постельным бельём. Вместе с Галиной Петровной, сидящей на моём диване и листающей мой ежедневник.
— Спасибо, я спущусь и заберу, — сказала я.
— Но...
Я положила трубку. Руки дрожали. Села на табуретку, уставилась на недорезанные помидоры. Дима должен был вернуться через час.
Он вернулся через сорок минут. Я услышала, как он возится с ключом, потом звук стал агрессивнее. Открыла сама.
— Что с замком? — он стоял на пороге с перекошенным лицом. — Мама звонила. Сказала, что ты...
— Поменяла замок, — я отошла, пропуская его. — Да.
— Почему?
Он прошёл на кухню, бросил сумку на стул. Я вернулась к помидорам, взяла нож. Резать стало легче — руки уже не тряслись.
— Это наша квартира, Дим. Наша.
— Ну да. И что?
— И мне не нравится, что твоя мама приходит сюда, когда нас нет.
Он открыл холодильник, достал воду, выпил прямо из бутылки. Раньше я делала ему замечание. Сегодня промолчала.
— Она же не ворует, — сказал он, вытирая рот. — Помогает. Убирается.
— Я не просила.
— Лен, ну серьёзно. Из-за чего весь сыр-бор?
Я отложила нож. Посмотрела на него — на мужчину, с которым прожила двенадцать лет, родила дочь, делила постель и счета за коммуналку. Он смотрел на меня искренне непонимающими глазами. Как будто я вдруг заговорила по-китайски.
— В прошлый четверг, — сказала я медленно, — я пришла домой и обнаружила, что кто-то переложил моё нижнее бельё. Оно лежало не так, как я складываю. Аккуратными стопочками. Твоя мама разбирала мой комод, Дима.
— Ну... может, постирала что-то...
— Бельё было чистым. Я сама его стирала в воскресенье.
Он замолчал. Покрутил в руках бутылку.
— Ещё она читает мои переписки, — продолжила я. — Телефон я один раз оставила на зарядке. Вернулась — экран тёплый, а мессенджер открыт. На переписке с Олей.
— Может, случайно...
— Дим, ты правда в это веришь?
Он поставил бутылку на стол. Жестко. Вода плеснула на столешницу.
— Что ты хочешь? Чтобы я запретил матери заботиться о нас?
— Я хочу, чтобы у неё не было ключей от нашей квартиры.
— Это глупо.
— Это моё решение.
— Наше, — он повысил голос. — Решение должно быть наше. Ты даже не спросила.
Я собрала помидоры в миску, вытерла доску. Движения получались чёткими, выверенными. Где-то внутри что-то оборвалось, и стало тихо.
— Ты прав, — сказала я. — Не спросила. Как твоя мама не спрашивала, прежде чем копаться в моих вещах. Как ты не спрашивал, удобно ли мне, что она приходит каждый день.
— Каждый день — это преувеличение.
— Четыре раза на прошлой неделе. Я считала.
Он сел, потёр лицо руками. Когда он так делал, я раньше подходила, обнимала за плечи. Сегодня осталась стоять у мойки.
— Она одинокая, Лен. Папа умер пять лет назад. Мы с Катей — всё, что у неё есть.
— Знаю.
— Ей просто нужно чувствовать себя нужной.
— Понимаю.
— Тогда в чём проблема?
Я открыла кран, подставила руки под холодную воду. Сок помидоров окрасил пальцы в розоватый цвет.
— Проблема в том, что мне сорок лет, Дим. Я работаю, плачу за половину этой квартиры, воспитываю дочь. И я имею право на личное пространство. На то, чтобы моё бельё не перекладывали чужие руки. На то, чтобы мой дом был моим.
— Она не чужая.
— Для моего комода — чужая.
Он встал резко, стул скрипнул.
— Ты эгоистка.
— Возможно, — я выключила воду, вытерла руки. — Но замки я не верну.
Он ушёл в комнату, хлопнул дверью. Я доделала салат, накрыла на стол, позвала Катю ужинать. Дочка вышла из своей комнаты, покосилась на закрытую дверь спальни.
— Папа не будет есть?
— Не знаю, солнце. Спроси у него.
Она не спросила. Мы поужинали вдвоём, я помыла посуду, проверила уроки. Когда Катя легла спать, я села в кресло у окна с книгой. Читать не получалось — буквы сливались.
Дима вышел в одиннадцатом часу. Молча налил себе чай, сел напротив.
— Мама плакала, — сказал он. — Звонила мне на работу.
— Мне жаль.
— Правда жаль?
Я закрыла книгу.
— Да. Правда. Я не хочу, чтобы ей было больно. Но я больше не могу жить в квартире, куда кто-то входит без спроса.
— Можно было просто поговорить с ней.
— Я говорила. Три раза. Она кивала, обещала, и через неделю всё повторялось. Она не слышит слов, Дим. Она слышит только поступки.
Он пил чай маленькими глотками. Смотрел в окно, где в темноте мигали огни соседних домов.
— Дашь ей ключи? — спросил он наконец.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Он поставил чашку, встал.
— Тогда не знаю, как это исправить.
— Может, и не нужно исправлять, — сказала я. — Может, так и должно быть.
Он ушёл спать. Я осталась сидеть в кресле, слушая, как за окном шумит ветер. Новый ключ лежал в кармане моего халата — маленький, блестящий, пахнущий металлом и свободой.
Утром Дима ушёл на работу, не попрощавшись. Галина Петровна прислала мне сообщение: «Я всё делала из любви». Я не ответила.
Катя спросила за завтраком, почему бабушка больше не приходит.
— Придёт, — сказала я. — Когда мы пригласим.
— А раньше разве не приглашали?
Я посмотрела на дочь — на её умные тринадцатилетние глаза, которые видели больше, чем я думала.
— Раньше было по-другому, — сказала я.
Она кивнула, доела кашу, ушла собираться в школу.
Новый замок щёлкал мягко. Я привыкла к этому звуку за три дня. Он означал, что внутри — только те, кого я впустила сама.