Я смотрела, как Валерин сын Артём — двадцатисемилетний мужик с бородой и татуировкой на предплечье — расплачивается моей картой за новые кроссовки. Продавщица протянула ему чек, он даже не взглянул на сумму. Восемь тысяч семьсот. Просто сунул карту обратно в карман куртки. Моей куртки, кстати.
— Спасибо, мам, — бросил он мне через плечо и ушёл примерять.
Я не его мать. Я жена его отца всего два года.
Валера познакомил меня с Артёмом через месяц после нашей свадьбы. Высокий парень с усталыми глазами, работал курьером, снимал однушку с другом. Нормально общались, я даже пирог пекла на его день рождения. Но потом что-то сломалось. Артём потерял работу — говорил, что контора закрылась, хотя Валера шептал мне, что его уволили за прогулы. Съехал от друга. И въехал к нам.
— На месяц, Лен, ну куда ему деваться, — Валера гладил меня по плечу, — найдёт работу и съедет.
Месяц превратился в полгода.
Артём не искал работу. То есть он делал вид: листал вакансии на телефоне, иногда куда-то звонил, но на собеседования не ходил. Зато ходил в спортзал — на мои деньги, потому что абонемент оформили на мою карту. Ел в кафе — тоже на мою. Валера работал дальнобойщиком, его неделями не было, а зарплата у него скакала: то пятьдесят тысяч, то двадцать. Я бухгалтер, получаю стабильные шестьдесят пять. И вот эти шестьдесят пять куда-то утекали с пугающей скоростью.
— Лен, дай Тёме три тысячи на куртку, — просил Валера по телефону из рейса, — у меня карта заблокирована, разблокирую — верну.
Не возвращал.
— Лен, Артём говорит, надо зубы полечить, запишешь его?
Записывала. Платила.
— Лен, сынок хочет на курсы английского, как думаешь?
Я думала, что двадцатисемилетний «сынок» может сам захотеть и сам оплатить. Но молчала, потому что Валера уставал в дороге, приезжал измотанный, и мне было жалко его грузить.
А потом Валера сказал:
— Слушай, а давай Артёму машину купим? Ну чтоб он мог на работу ездить, когда найдёт.
Я поперхнулась чаем.
— Машину? На какие деньги?
— Ну у тебя же есть накопления.
Накопления. Триста двадцать тысяч, которые я собирала четыре года на первоначалку по ипотеке. Мы с Валерой мечтали о своей квартире, снимали однушку на окраине, и я каждый месяц откладывала хоть по пять тысяч.
— Это на квартиру, Валер.
— Ну квартира подождёт. А парню надо на ноги встать.
Я посмотрела на Артёма, который в этот момент лежал на диване с телефоном, в наушниках, в новой толстовке за четыре с половиной тысячи. Тоже с моей карты.
— Нет, — сказала я.
Валера удивился. Он вообще не ожидал, что я могу отказать.
— Как нет?
— Вот так. Нет.
Он уехал в рейс обиженный. А через три дня мне позвонила его мать.
Галина Петровна никогда меня не любила. Считала, что Валере нужна была женщина помоложе, побогаче и с детьми, чтобы внуков нарожала. Мне тридцать восемь, детей у меня нет и не будет — медицинские причины, о которых я Валере сразу сказала. Он говорил, что ему не важно. Но Галине Петровне было важно.
— Леночка, — начала она сладко, и я сразу напряглась, — ты же понимаешь, Артёму сейчас тяжело. Он мальчик ранимый, после развода с Викой вообще из колеи выбился.
Про развод я слышала. Вика ушла от Артёма, потому что он два года не работал и требовал, чтобы она его обеспечивала. Здравая девушка оказалась.
— Ему нужна поддержка, — продолжала свекровь, — а ты что, пожадничала? Машинку не хочешь купить?
— Галина Петровна, это мои деньги.
— Какие твои? Вы семья! У семьи всё общее. Или ты думаешь только о себе?
Я положила трубку. Руки тряслись.
Вечером Артём зашёл на кухню, где я резала овощи на ужин.
— Слушай, Лен, — он почесал затылок, — отец говорил, ты против машины. Ну ты не парься, я понимаю, денег жалко. Давай так: ты дашь на машину, а я потом, когда работу найду, верну. По частям.
— Артём, я не банк.
— Ну я ж не чужой, — он улыбнулся, — мы же почти родственники.
— Почти — не считается.
Улыбка сползла с его лица.
— Ясно. Значит, чужой я.
Он развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью. Я доела морковку и подумала: когда это случилось? Когда я стала банкоматом для взрослого мужчины, который даже спасибо нормально сказать не может?
На следующий день я поменяла пин-код на карте. И спрятала саму карту.
Артём обнаружил это вечером, когда попытался заказать доставку еды.
— Лена! Карта не работает!
— Работает. Просто ты ей больше не пользуешься.
Он вылез из своей комнаты — бывшей нашей гостиной — растерянный.
— Это как?
— Так. Ты взрослый человек, Артём. Двадцать семь лет. Пора самому за себя платить.
— Ты охренела? — он покраснел. — Отец в рейсе, мне жрать нечего, а ты карту заблокировала?
— В холодильнике полно еды. Приготовь сам.
— Я не умею готовить!
— Научишься.
Он схватил телефон и, не отходя, позвонил Валере. Я слышала только одну сторону разговора, но представляла, что говорит муж.
— Пап, она совсем озверела! Карту заблокировала, говорит, сам зарабатывай! Да я ищу, просто сейчас кризис, никто не берёт!
Потом Артём протянул мне трубку:
— Отец хочет с тобой поговорить.
— Лен, что происходит? — голос Валеры был усталый и раздражённый. — Ты чего карту-то заблокировала?
— Я не заблокировала. Я просто перестала давать её Артёму.
— Он же есть хочет!
— Пусть готовит. Или идёт работать и покупает себе еду сам.
— Лена, ну ты же взрослый человек, — Валера повысил голос, — чего ты как маленькая?
— Именно потому, что я взрослый человек, я не обязана содержать твоего взрослого сына.
— Это мой сын!
— Вот и содержи. Из своей зарплаты.
Валера выдохнул в трубку, помолчал.
— Ты меня ставишь в неудобное положение.
— Ты меня уже полгода ставишь. Я просто устала.
Он бросил трубку. Артём смотрел на меня с таким видом, будто я украла у него последний кусок хлеба.
— Знаешь что, — он сглотнул, — ты стерва. Настоящая стерва. И отец это поймёт.
— Может быть, — я пожала плечами. — Но стерва с деньгами на своём счету.
Следующие два дня Артём демонстративно не выходил из комнаты. Потом всё-таки вышел, молча сделал себе яичницу и снова заперся. Я не чувствовала вины. Только странное облегчение — как будто скинула рюкзак, который тащила в гору.
Валера вернулся из рейса через неделю. Мрачный, почти не разговаривал. Вечером сел напротив меня за стол.
— Ты серьёзно? — спросил он. — Совсем?
— Совсем.
— Лен, он мой сын. Я не могу его бросить.
— Я не прошу бросить. Я прошу перестать требовать, чтобы я его содержала.
— Но у меня денег не всегда хватает!
— Вот когда хватает — помогай. А когда не хватает — пусть сам ищет выход. Он взрослый.
Валера провёл ладонью по лицу.
— Мать говорит, ты жадная.
— Пусть твоя мать его содержит тогда.
— У неё пенсия маленькая.
— У меня тоже зарплата не бесконечная, Валер.
Он встал, прошёлся по кухне.
— Я думал, ты другая.
— Какая другая?
— Ну… добрая. Понимающая.
Я засмеялась. Зло так засмеялась, что сама испугалась.
— Добрая — это когда человека уважают. А меня тут используют. Это разные вещи.
Он ушёл к Артёму. Они о чём-то шептались за закрытой дверью. Потом Валера лёг спать, не пожелав мне спокойной ночи.
А утром Артём собрал вещи и уехал. К бабушке, к Галине Петровне. Валера его отвёз молча.
Вернулся, сел на кухне, смотрел в окно.
— Доволька? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — ответила я честно. — Мне грустно. Но я не жалею.
Он кивнул. Мы так и просидели молча минут двадцать.
Потом Валера сказал:
— Я плохой отец, да?
— Не плохой. Просто слишком боишься им быть плохим. И поэтому не говоришь "нет".
Он усмехнулся:
— А ты не боишься?
— Боюсь. Но я не его мать. И, может, это к лучшему.
Мы ещё вместе. Валера теперь переводит Артёму деньги сам — понемногу, из своей зарплаты. Иногда я слышу, как он говорит сыну по телефону: "Тёма, этого хватит до конца месяца, дальше сам." Артём устроился грузчиком. Пока не ушёл, но работает.
Галина Петровна со мной не разговаривает. Мне легче.
А триста двадцать тысяч всё ещё лежат на счету. Я больше не боюсь сказать "нет". Даже Валере. Особенно — когда он не прав.