Когда в дверях появилась свекровь Людмила Ивановна с пакетом из магазина, в котором явно не было ничего, кроме её сменных тапочек, я ещё надеялась, что подарки просто в машине остались. Глупая.
Два дня назад, когда Родион сказал, что его мама с родней хотят приехать на мой юбилей, я обрадовалась. Наивно подумала: какая хорошая традиция, вся семья соберётся. Я же экономист в энергетической компании, привыкла планировать, просчитывать. Вот и рассчитала всё до мелочей.
Составила меню на листочке. Посчитала бюджет – вышло около двенадцати тысяч на продукты. Родион кивнул: «Делай, раз юбилей». В пятницу после работы я четыре часа провела в гипермаркете.
Тележка была забита под завязку: пять килограммов картошки, два с половиной килограмма индейки, полкило креветок, крабового мяса для салата, овощи, майонез, сметана, грибы свежие и маринованные, три десятка яиц, четыре сорта сыра.
Кассирша посмотрела на чек и присвистнула:
– Гостей много ждёте?
– Девять человек, – ответила я, укладывая пакеты.
– Ого. Повод хороший?
– День рождения. Сорок стукнуло.
Она улыбнулась:
– Ну тогда не забудьте про себя. Чтоб не только готовили, а и радовались.
Я тогда кивнула. Думала: конечно, порадуюсь. Семья же приедет, поздравят, посидим душевно.
В субботу я встала в шесть утра. Родион ещё спал, дети тоже. Включила на кухне свет, поставила чайник. Села за стол с листочком меню и начала по пунктам вычёркивать.
Сначала – оливье. Классический, как делала ещё моя бабушка. Потом – селёдка под шубой. Дальше – заливное. К обеду у меня уже болела спина. Родион вышел на кухню, посмотрел на меня:
– Ты чего не отдохнёшь?
– Не успею, – ответила я, нарезая помидоры. – Ещё столько всего.
Он пожал плечами, налил себе кофе и ушёл в комнату смотреть телевизор. Дети крутились под ногами. Стасик спрашивал, можно ли попробовать оливье. Соня пыталась стащить со стола кусочек колбасы.
– Потерпите до завтра, – сказала я. – Это для гостей.
К вечеру я доделала основное. В одиннадцать вечера я рухнула на диван. Ноги гудели. Руки пахли луком, хоть я и мыла их раз десять. Родион уже спал. Я лежала и смотрела в потолок, считая в уме, что ещё осталось на завтра.
Утро воскресенья началось в шесть. Ещё темно было за окном. Я снова на кухне. К двум часам дня всё было готово. Стол накрыт белой скатертью – купила новую специально, дорогую. Расставила тарелки, разложила приборы. В центр поставила вазу с хризантемами – сама себе купила, потому что хотелось, чтоб на столе цветы были.
Стасик подошёл, обнял меня:
– Мам, как красиво! Прямо как в ресторане!
Я погладила его по голове:
– Старалась, сынок.
– А бабушка Люда что тебе подарит?
Я пожала плечами:
– Не знаю. Наверное, что-нибудь хорошее.
Он кивнул и убежал играть. А я стояла и смотрела на стол. Пятнадцать блюд. Два дня работы. Двенадцать тысяч рублей. Гудящие ноги и ноющая спина.
Ради чего? Ради того, чтобы семья собралась. Чтобы все вместе посидели, поздравили меня, сказали что-то тёплое. Чтобы я почувствовала себя нужной, любимой.
В три часа позвонила Людмила Ивановна:
– Алевтина, мы выезжаем.
– Хорошо, – ответила я. – Жду.
– Только у нас пробка на трассе может быть. Если задержимся, не переживай.
– Ладно.
Я повесила трубку. Села на диван. Родион листал телефон.
– Твоя мама звонила, – сказала я. – Выезжают.
– Ага, – он не поднял глаз от экрана. – Слышал.
– Родь, а ты им говорил, что у меня юбилей?
Я кивнула и пошла в ванную – привести себя в порядок. Надела новое платье – золотистое, приталенное. Купила его на распродаже месяц назад специально к этому дню. Уложила волосы. Подкрасилась. Посмотрела на себя в зеркало.
Сорок лет. Половина жизни прожита. И вот я стою в новом платье, в квартире, где на столе пятнадцать блюд, и жду, когда приедут гости. Чтобы сказали: «Поздравляем. Ты молодец. Мы тебя ценим».
Квартиру эту, кстати, мы с Родионом купили в ипотеку десять лет назад. Трёшка на окраине, панельный дом, но свой угол. Это ипотека на двоих оформлена, и платим пополам. Я со своей зарплаты, Родион со своей – он менеджер по продажам в оптовой компании, торгуют стройматериалами.
В шесть вечера раздался звонок в дверь. Я вздрогнула, поправила платье, прошла в прихожую. Открыла.
– С приездом вас, – выдавила я, отступая в сторону.
За свекровью валом повалили остальные: золовка Алёна с мужем и двумя детьми, брат Родиона Виталик с женой и ребёнком, ещё какая-то тётка, которую я видела всего раз в жизни на свадьбе. Девять человек. Ни одного букета. Ни одной коробки конфет. Даже открытки не было.
Людмила Ивановна прошла в комнату, огляделась и первым делом спросила:
– А где стол? Мы с дороги, устали.
Сорок лет. Мне сегодня исполнилось сорок. Я два дня готовила. Пятнадцать блюд. Вчера до полуночи стояла на кухне, сегодня с шести утра снова у плиты. Руки пахнут луком и укропом, спина ноет, ноги гудят.
А они даже не сказали «здравствуй».
Родион суетился, расставлял стулья, подтаскивал к столу табуретки из кухни. Дети – наши двое, Стасик восьми лет и Соня пяти – смотрели на толпу родственников с опаской. Стасик прижимался ко мне, Соня вцепилась в мою юбку.
– Мам, а почему тётя Алёна без подарка? – громко спросил Стасик.
Повисла секундная тишина. Алёна расхохоталась:
– Ой, да мы сами подарок! Приехали же, вот и радуйтесь. Правда, мам?
Людмила Ивановна кивнула, снимая куртку:
– Вот именно. Мы столько времени в дороге провели, три часа ехали. Это вам лучший подарок – что вся семья собралась. Цените, Аля, не все так живут дружно.
Я стояла и смотрела на неё. На них всех. Виталик уже тянулся к оливье, его жена Настя разглядывала селёдку под шубой, дети золовки носились по квартире, опрокинув по дороге вазу с искусственными цветами.
– Садитесь, – сказала я тихо.
Они сели. Все девять человек. Расселись, как у себя дома. Людмила Ивановна взяла ложку, зачерпнула оливье, попробовала. Поморщилась.
– На Новый год у тебя вкуснее было. Этот какой-то пересоленный. Ты майонез другой взяла?
Я стояла в дверях кухни. Мои руки дрожали. Смотрела на Людмилу Ивановну, на её недовольное лицо, на тарелку с отодвинутым оливье. На Алёну, которая даже не подняла головы от заливного. На Виталика, жующего без остановки. На детей золовки, которые уже лезли руками в корзиночки с крабовым салатом.
Пересоленный оливье. Я вчера три раза его пробовала. Специально недосолила, потому что знаю – Людмила Ивановна любит покритиковать. А теперь она говорит, что пересолен, что на Новый год было лучше.
– Нормальный майонез, – ответила я тихо. Злость поднималась волной.
– Да нет, чувствуется. На Новый год был нежнее, – Людмила Ивановна отодвинула тарелку с таким видом, будто я ей протухшую рыбу подсунула. – А горячее когда подашь? Мы голодные с дороги. Надеялись, что хоть покормишь нормально.
Покормлю нормально. Я посмотрела на стол. Пятнадцать блюд. Два дня работы. А она говорит – «покормишь нормально».
– Горячее в духовке, сейчас достану, – сказала я.
Пошла на кухню. Достала индейку – румяная, с хрустящей корочкой, пахнет яблоками и специями. Поставила на стол. Людмила Ивановна критически оглядела:
– А что это? Курица?
– Индейка, – ответила я.
– Ой, зачем индейку-то? Она сухая всегда. Лучше бы курицу запекла. Или свинину. Свинина сочнее.
Алёна захихикала:
– Мам, ну ты прям как всегда! Вечно всем недовольна!
– Я не недовольна, – обиделась Людмила Ивановна. – Я просто говорю, как есть. Или мне теперь нельзя своё мнение высказывать?
Виталик нарезал себе кусок индейки, попробовал:
– Нормальная. Не сухая.
– Ты много понимаешь, – отмахнулась свекровь. – У тебя вообще вкуса нет, ты бы и подошву съел.
Настя, жена Виталика, тем временем разглядывала картошку с грибами:
– А это что за запеканка? С грибами? Я грибы не ем, у меня от них живот болит.
– Тогда не ешьте, – сказала я.
Она посмотрела на меня с обидой:
– Ну можно было предупредить, что будут грибы. Я бы себе что-то другое взяла.
– Настя, тут пятнадцать блюд на столе, – не выдержал Родион. – Неужели ничего не найдёшь?
– Да я не говорю, что ничего нет, – она надула губы. – Просто надо было предупредить.
Дети золовки – мальчик лет десяти и девочка лет семи – вообще не сидели за столом. Носились по квартире, лезли в наши с Родионом вещи, открывали шкафы. Девочка взяла мою косметику с туалетного столика, начала красить губы помадой.
– Полина, положи на место! – крикнула Алёна, но не встала, не пошла забрать. Просто крикнула и продолжила есть.
Мальчик – его звали Артур – залез в Стасикину комнату, вытащил конструктор, начал разбирать. Стасик прибежал ко мне:
– Мам, Артур мой замок ломает! Я его три дня собирал!
– Артур, не трогай чужие игрушки, – сказала я.
– Почему? – Артур даже не повернулся.
Алёна рассмеялась:
– Да ладно, Аль, дети же! Пусть играют!
– Стасик три дня этот замок собирал, – повторила я.
– Ну и что? Соберёт ещё раз, – Алёна пожала плечами. – Не жадничай.
Я глубоко вдохнула. Руки задрожали. Посмотрела на Родиона – он молча жевал индейку, глядя в тарелку. Как будто ничего не происходит. Как будто нормально, что чужой ребёнок ломает игрушки его сына.
Как будто нормально, что его мама говорит, что моя еда невкусная. Как будто нормально, что на мой день рождения никто даже не сказал «поздравляем».
Я подошла к столу. Посмотрела на эти лица. На Людмилу Ивановну, которая теперь ковырялась в селёдке, морщась. На Алёну, уплетающую рулеты из лаваша и не замечающую, что её дети разносят чужую квартиру.
На Виталика, который уже потянулся за добавкой оливье – того самого «пересоленного». На Настю, демонстративно отодвигающую тарелку с картошкой.
– Знаете, – сказала я громко. Все подняли головы. – Я хочу сказать тост.
Людмила Ивановна милостиво кивнула:
– Ну давай, давай. Только где у тебя рюмки? Мы ж с дороги, надо было встретить как положено. А ты даже не предложила.
Надо было встретить. Надо было налить. Надо было сначала горячее подать. Надо было не индейку, а свинину. Надо было майонез другой. Надо было предупредить про грибы. Надо было не жадничать с игрушками.
Я молча взяла скатерть за угол. Резко, одним движением. И потянула на себя изо всех сил.
Всё полетело в центр стола.
Оливье, нарезки, заливное, индейка, салаты, креветки – всё ссыпалось в одну кучу. Тарелки звякнули, бокалы покатились. Людмила Ивановна вскрикнула, Алёна отшатнулась, Виталик выронил вилку.
А потом развернулась и пошла к выходу. Родион вскочил:
– Ты что творишь?! Аля!
– Иду праздновать свой юбилей, – я уже была в прихожей, натягивала пальто. – Стасик, Соня, обувайтесь. Быстро.
Дети, не понимая, но послушно, стали натягивать куртки. Родион выскочил следом:
– Ты куда?! У тебя же гости!
Я обернулась. Посмотрела ему в глаза.
– У меня? – переспросила я. – У меня гости? Родя, у меня сегодня юбилей. Мне сорок лет. Я хотела, чтобы меня поздравили. Чтобы подарили хотя бы открытку. Чтобы сказали что-то хорошее. А вместо этого твоя мама говорит, что мой салат пересолен. Поэтому знаешь что? Я еду к маме. Она хоть скажет мне «с днём рождения».
– Аля, ну это же семья! – Родион попытался взять меня за руку, но я отдёрнула. – Ну подумаешь, подарка нет, зато все приехали!
– Именно. Все приехали. Девять человек. И ни один не принёс даже коробку конфет. Знаешь, сколько стоит коробка конфет? Двести рублей. Я для них пятнадцать блюд приготовила, Родя. Я два дня не спала. А твоя мама даже спасибо не сказала. Зато – «на Новый год было вкуснее».
Людмила Ивановна вышла в коридор, вытирая руки салфеткой:
– Что за истерика? Алевтина, ты же взрослая женщина!
– Вот именно, – я уже открывала дверь. – Взрослая. Мне сорок. И я не собираюсь терпеть хамство в собственном доме.
– Какое хамство?! – возмутилась свекровь. – Мы три часа ехали! Ради тебя! А ты...
– Ради меня? – я засмеялась. Зло. – Людмила Ивановна, если бы вы ехали ради меня, вы бы купили букет. Хоть ромашек за двести рублей. Но вы приехали поесть. Так вот: приятного аппетита.
Я вышла, прихлопнув дверь. Стасик и Соня топали за мной следом. Вызвала такси через приложение. Руки тряслись так, что еле попала пальцем по кнопке. Машина придёт через пять минут.
Мы стояли на лестничной площадке. Дверь за спиной. Слышала, как там, внутри, поднялся гвалт. Алёна что-то кричала. Людмила Ивановна причитала. Родион пытался всех успокоить.
Стасик потянул меня за рукав:
– Мам, а мы правда уезжаем?
– Да, сынок.
– А папа?
– Папа останется. Пусть разбирается со своей роднёй.
Соня заплакала:
– Я хотела торт...
Я присела перед ней на корточки, обняла:
– У бабушки Нины будет торт. Вкусный. Она вчера испекла специально для меня. Поделится с нами.
– Правда? – Соня всхлипнула.
– Правда.
Такси приехало быстро. Старенькая машина, водитель – мужик лет пятидесяти, в клетчатой рубашке. Посмотрел на меня, на заплаканных детей:
– Куда едем?
Я назвала адрес – другой конец города, район, где живёт мама. Она купила на пенсии двушку в пятиэтажке после продажи дачи. Водитель кивнул, завёл машину.
Мы ехали молча. Стасик сидел рядом со мной, вцепившись в мою руку. Соня устроилась на коленях, сопела носом. Я смотрела в окно. За стеклом мелькали дома, фонари, машины. Обычный воскресный вечер. Люди идут по своим делам. А у меня день рождения. Сорок лет. И я еду к маме с плачущими детьми.
Водитель посмотрел в зеркало заднего вида:
– Праздник не задался?
Я усмехнулась:
– Можно и так сказать.
– А что случилось, если не секрет?
– Гости приехали. Без подарков, без цветов. Зато с претензиями.
Он хмыкнул:
– Родня, значит.
– Свекровь с компанией.
– Ясно-понятно. У меня такая же была. Всё не так, всё не эдак. Я десять лет терпел, а потом жена моя сказала: хватит. Либо я, либо твоя мама. Я выбрал жену. Правильно сделал.
– А мама обиделась?
– Ещё как. Три года не разговаривала. Потом внуков увидела – оттаяла. Но ведёт себя теперь прилично. Знает, что если что – вылетит из нашей жизни навсегда.
Я кивнула. Думала: а у меня получится так же? Родион меня поддержит? Или скажет, что я не права, что не надо было скандалить?
Доехали быстро. Я расплатилась с водителем – он посмотрел на меня сочувственно:
– Держитесь. Всё будет хорошо.
– Спасибо.
Поднялись по лестнице. Позвонила в дверь. Мама открыла – в домашнем халате, в тапочках. Увидела нас – меня, Стасика, Соню с заплаканными лицами – и ахнула:
– Алечка! С днём рождения тебя, доченька! Что у вас случилось? Заходите быстрее!
Мы зашли. Дети сразу скинули обувь, побежали в комнату – они у бабушки как дома, знают каждый уголок.
Мама обняла меня. Крепко, так крепко, что я почувствовала знакомый запах её духов, которые она носит, сколько помню. И вдруг я разревелась. Просто стояла в маленькой прихожей с облезлыми обоями, уткнувшись маме в плечо, и ревела навзрыд, как ребёнок.
– Ну-ну-ну, – мама гладила меня по спине. – Тише, доченька. Что стряслось-то?
– У меня... – я всхлипывала, – у меня день рождения сегодня... А они... они даже не поздравили...
– Кто не поздравил?
– Родня Родиона. Людмила Ивановна с Алёной, с Виталиком... Приехали девять человек. Ни цветов, ни подарка, ничего. Я два дня готовила, мам. Пятнадцать блюд. А свекровь сказала, что оливье пересолен. Что на Новый год было вкуснее.
Мама отстранилась, посмотрела мне в глаза:
– И что ты сделала?
– Сдёрнула скатерть. Всё полетело на стол кучей. И уехала.
Мама помолчала. Потом кивнула:
– Правильно сделала.
– Правда?
– Конечно. Нечего терпеть хамство в собственном доме. Особенно в свой день рождения.
Она провела меня на кухню. Усадила за стол. Заварила чай – крепкий, с мятой, как я люблю. Достала из холодильника торт – медовик, мой любимый с детства. Достала свечи из ящика – маленькие, разноцветные, детские, наверное, с каких-то прошлых праздников.
Воткнула свечи в торт. Зажгла. Позвала Стасика и Соню.
– Давайте поздравим именинницу как положено, – сказала мама.
Они встали рядом. Мама запела:
– С днём рождения тебя, с днём рождения тебя, с днём рождения, Алечка, с днём рождения тебя!
Стасик и Соня подхватили. Пели громко, фальшиво, но от души. Я сидела и смотрела на них – на маму, на детей, на свечи, на этот простой медовик. Стало легче. Тепло разлилось по груди.
Вот оно. Вот то, чего я хотела. Чтобы меня поздравили. Чтобы сказали, что рады. Чтобы спели песню. Чтобы было тепло и по-семейному.
– Загадывай желание и задувай, – сказала мама.
Я закрыла глаза. Загадала: Чтобы меня ценили. Чтобы любили. По-настоящему. Задула свечи одним выдохом.
Стасик захлопал в ладоши:
– Ура! Теперь можно торт!
Мама разрезала медовик на куски. Разложила по тарелкам. Налила детям компота, мне и себе – чаю. Мы сидели за её маленьким кухонным столом, который помнил ещё моё детство. Ели торт – он был идеальный, медовые коржи пропитаны кремом, тает во рту.
– Мам, это так вкусно, – сказала я.
– Ты всегда его любила. Помню, в твой десятый день рождения я испекла такой же. Ты тогда сказала: «Это самый лучший торт в мире». И я каждый год тебе его пекла.
– А потом я вышла замуж. И перестала приезжать на дни рождения.
Мама пожала плечами:
– Ты взрослая стала. У тебя своя семья. Это нормально.
– Но я соскучилась. По этим вот посиделкам. По твоему медовику. По тому, как ты меня обнимаешь.
Мама взяла мою руку:
– Алечка, ты можешь приезжать когда хочешь. Ты же знаешь. Я всегда рада.
Я кивнула. Сглотнула комок в горле.
Стасик доел торт, вытер рот салфеткой:
– Бабушка Нина, а можно мне ещё кусочек?
– Конечно, – мама отрезала ещё. – Ешь, растущему организму надо.
Соня уже клевала носом – устала, день выдался нервный. Мама постелила ей на диване в комнате, укрыла пледом. Стасик устроился рядом с книжкой – у бабушки он всегда находил что почитать, она книги собирала всю жизнь.
Мы с мамой остались на кухне вдвоём. Пили чай. За окном темнело. Включили свет – тусклая лампочка под абажуром, который мама сама вязала лет двадцать назад.
– Расскажи по порядку, что произошло, – сказала мама.
И я рассказала. Всё. С самого начала. Как готовилась два дня. Как вчера до полуночи стояла на кухне. Как сегодня в шесть утра снова встала, чтобы всё успеть. Как расставляла блюда на столе, как надеялась, что всё будет хорошо.
Мама поморщилась:
– Хамство какое.
– Дальше – больше. Алёна сказала, что горячее надо было раньше подавать. Настя возмутилась, что я не предупредила про грибы в запеканке. Дети Алёны разнесли квартиру – один Стасикин конструктор сломал, другая мою помаду извела. А Родион сидел и молчал. Ел и молчал. Как будто так и надо.
– И ты не выдержала.
– Не выдержала.
Мама помолчала. Отхлебнула чаю. Потом сказала:
– Знаешь, я всегда чувствовала, что с Людмилой Ивановной что-то не так. Ещё когда вы с Родионом только начали встречаться. Помнишь, я тебе говорила?
– Говорила. Но я не слушала. Думала: ну подумаешь, свекровь строгая. У кого её нет такой? Притрёмся.
– И как, притёрлись?
– Одиннадцать лет замужем. Одиннадцать лет я терплю. Когда она приходит и начинает учить меня, как воспитывать детей. Как готовить. Как квартиру убирать. Когда говорит Родиону, что я плохая жена. Что не так одеваюсь. Что работаю много, а надо больше дома сидеть.
– А Родион тебя защищает?
Я усмехнулась:
– Мама, Родион вырос с этой женщиной. Для него её слово – закон. Когда я пытаюсь возразить, он говорит: «Аль, ну это же мама. Она переживает за нас». Переживает. Каждый раз, когда приезжает, находит, к чему придраться.
Сегодня мне сорок стукнуло. Половина жизни прожита. И я поняла: не хочу вторую половину тратить на то, чтобы доказывать этой женщине, что я чего-то стою.
Мама кивнула:
– Правильно. Жизнь одна. Тратить её на токсичных людей – преступление против самой себя.
Мы сидели молча. Слышно было, как в комнате Стасик листает книгу. Соня посапывает во сне. За окном шумят машины – вечернее движение ещё не утихло.
Телефон зазвонил. Родион. Я сбросила. Через минуту снова. Снова сбросила. Потом пришли сообщения – одно за другим.
«Аль, ну хватит уже»
«Они уехали»
«Мама обиделась»
«Сказала, что ты её опозорила»
«Приезжай домой»
«Ну сколько можно дуться»
«Ты меня позоришь перед родней»
Я читала и чувствовала, как внутри снова закипает. Позорю его. Это он меня опозорил. В мой день рождения. Привёл толпу родни, которая даже не поздравила. И ещё смеет писать, что я позорю.
Показала переписку маме. Та прочитала, поджала губы:
– Вот тебе и «любимый муж». Думает только о том, что скажут люди. А о том, как тебе больно – даже не спрашивает.
– Что мне делать, мам?
– А ты как сама чувствуешь? Что хочется?
Я задумалась. Чего я хочу? Хочу, чтобы Родион понял. Чтобы извинился. Чтобы встал на мою сторону, а не на сторону своей мамаши. Хочу, чтобы в следующий раз, когда Людмила Ивановна начнёт своё, он сказал ей: «Мама, хватит. Аля права».
Но будет ли так? Или он снова промолчит? Снова скажет: «Ну это же мама, она не со зла»?
– Не знаю, мам. Устала я.
– Тогда отдохни. Останьтесь у меня на ночь. Я постелю вам в комнате. Завтра на свежую голову решишь.
Я кивнула:
– Спасибо.
Здесь мне хорошо. В этой маленькой квартирке, где старые обои и скрипучий паркет. Где мама заваривает мой любимый чай и печёт медовик. Где меня любят просто так, не требуя ничего взамен.
В девять вечера раздался звонок в дверь. Я вздрогнула. Мама пошла открывать. Вернулась с Родионом.
Он стоял в дверях с виноватым лицом.
– Аля, прости, – сказал он. – Я не подумал. Правда. Мне казалось, что главное – что все вместе...
– Родь, – я встала из-за стола, – главное – не что все вместе. Главное – как они себя ведут. Ты понимаешь?
Он молчал. Мама тактично ушла в комнату – проверить детей. Мы остались на кухне вдвоём.
– Понимаю, – наконец сказал Родион. – Я ей сказал. После того, как ты ушла. Сказал, что так нельзя. Что ты два дня готовила. Что это неправильно – приехать без подарка.
– И что она?
– Обиделась. Сказала, что я неблагодарный сын. Что она три часа ехала, а я её ещё и упрекаю. Что это всё из-за тебя – ты меня настроила против неё.
Я засмеялась. Зло.
– Конечно. Это всё я виновата. Я настраиваю тебя против мамочки. Не она хамит мне одиннадцать лет, нет. Это я плохая.
– Аль, не надо так...
– А как надо, Родь? – голос поднялся сам собой. – Как мне надо себя вести? Молчать, когда твоя мама говорит, что я плохо готовлю? Молчать, когда Алёна позволяет своим детям громить нашу квартиру? Молчать, когда в мой день рождения никто даже не сказал «поздравляем»?
Он опустил голову:
– Ты права.
Я устало потёрла переносицу. Голова раскалывалась. День выдался тяжёлый.
– Родь, мне сорок лет. Я устала доказывать твоей маме, что я достойна уважения. Что я не прислуга. Что у меня тоже есть чувства.
– Я знаю, – он присел рядом на стул.
Мама вышла из комнаты, принесла ещё одну чашку, налила Родиону чаю. Поставила перед ним молча. Он благодарно кивнул.
– Ладно, – сказала я. – Поедем домой. Но запомни: я больше не буду терпеть хамство. Ни от твоей мамы, ни от кого. И в следующий раз, если ко мне придут гости с пустыми руками и будут мою еду критиковать – я не буду молчать.
Родион обнял меня:
– Договорились.
– Родион, – вмешалась мама. – Ты любишь Алю?
Он кивнул:
– Конечно.
– Тогда покажи это. Не словами, а делами. Сегодня ты сидел за столом и молчал, пока твоя мама унижала жену. Это не любовь. Это трусость.
Родион побледнел. Мама продолжала:
– Я не лезу в ваши дела. Но Аля – моя дочь. И я не могу смотреть, как она страдает. Одиннадцать лет она терпит твою мать. Одиннадцать лет пытается ей угодить. А сегодня – в свой день рождения – не получила даже букета. Подумай об этом.
Он молчал. Потом кивнул:
– Вы правы, Нина Сергеевна. Я... Я всё понял.
Мы собрали детей. Стасик не хотел уезжать – зачитался книжкой. Соня спала, пришлось нести на руках. Мама проводила нас до дверей, обняла меня на прощание:
– Ты приезжай, если что. В любое время. Ты же знаешь.
– Знаю, мам. Спасибо. За всё.
Мы ехали домой втроём – вчетвером, с детьми. Родион вёл машину молча. Я смотрела в окно. Дети спали на заднем сиденье. Квартира встретила тишиной и разгромом. На столе – пустые стаканы и разбросанные приборы. На полу – салфетки, крошки. На диване – забытая Настина кофта. В углу – разломанный Стасикин конструктор.
Я прошла на кухню, налила себе воды. Родион начал убирать со стола, молча собирал тарелки, вытирал поверхность. Отнёс Соню в кровать – она так и не проснулась. Стасик сам ушёл в свою комнату.
Мы убирались до полуночи. Родион вынес мешки с мусором – остатки еды со стола, салфетки, разбитую посуду. Помыл пол, расставил стулья.
Легли спать поздно. Лежали в темноте, не касаясь друг друга. Я смотрела в потолок и думала: а что дальше? Что будет, когда Людмила Ивановна в следующий раз захочет приехать? Родион правда встанет на мою сторону? Или снова промолчит?
Я посмотрела на Родиона в темноте – он тоже не спал, лежал с открытыми глазами. Потянулась, взяла его за руку. Он сжал мою ладонь в ответ – крепко, как обещание. Может, что-то и правда изменится.