Дарья Десса. Авторские рассказы
Хождение по мукам усыновления. Часть 2
Сотрудница прочитала, закрыла папку и сказала совершенно спокойно – тем тоном, которым сообщают чём-то совершенно неинтересном, но говорить надо, потому что работа такая.
– В нашем районе очередь больше трёхсот человек. Ждать придётся лет пять.
Пауза. Я смотрел на чиновницу, она куда-то на документы. Жена сидела рядом и не шевелилась. Пять лет – это значит, что ребёнку, которого мы хотим взять годовалым, уже будет шесть, когда нас позовут. То есть, что первые шаги и слова, первое «мама» и «папа» – всё это случится без нас, для сотрудников социальных органов, которым всё это, если откровенно, по барабану, потому как ребятишки-то не свои, чужие.
– Но дети же есть? – осторожно спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Разумеется есть. И очередь тоже. Но официально её не существует – это так не называется юридически. Но по факту – она есть.
Я захлопал глазами, не понимая, как такое может быть. Вспомнился фильм «ДМБ». «Видишь суслика?» «Нет». «И я не вижу. А он есть». «Понял…» Логика государственного масштаба: очередь существует, но называть её таковой нельзя. Казуистика. В одном месте – «восстановление конституционного порядка», в другом – «специальная операция». Всякий раз одно и то же. Говорили бы прямо, так нет же. Возможно, это связано с какой-то статьёй, которую мы не изучили? Но, кажется, таких не осталось, – мы с женой подошли к подготовке очень старательно.
После небольшой паузы нам сообщили, что можно встать на учёт в других районах области. Там те же самые процедуры, те же самые бумаги, но хотя бы другие лица и другие очереди. После чего нам сказали, что можно уходить. Мы вышли на улицу. Ощущение было, как в поговорке – «несолоно хлебавши». Постояли немного молча. Потом я сказал:
– Едем дальше?
– Едем, – сказала жена.
Мы объездили ещё три районные опеки в области. Везде – та же история, те же интонации, тот же взгляд «зачем вы вообще пришли, нам тут и без вашего нытья есть чем заняться». Везде – очередь, ожидание, и время от времени предложения, от которых розовые очки разлетаются на мелкие осколки. В одном месте нам сообщили бодрым голосом, что есть пятеро сразу – хорошие дети, все в одной семье, всем под семнадцать лет. Мы вежливо объяснили, что хотели бы ребёнка помладше. Нам кивнули с видом людей, которые этого и ожидали, и предложили другие варианты – с серьёзными проблемами со здоровьем. Мы снова вежливо объяснили. Нам снова кивнули.
В опеках работали разные люди – были и усталые, и равнодушные, и откровенно недружелюбные. Но имелось у них и кое-что общее: ощущение, что ты здесь лишний. Припёрся со своими нуждами, а тебе не рады. Что дети в детских домах – это статья расходов бюджета (читай – повод кому-то нажиться на сиротах, ведь чем больше государство на них тратит, тем жирнее вывески тех, кто присосался в кормушке), то есть не повод для радости, когда находятся желающие взять их в семью.
Вот что за время поисков было самое тяжёлое – не бумажная волокита, не очереди, не хамство. А равнодушие, разлитое везде, как застарелый навоз вокруг кошары. Чтобы убрать его, придётся пару метров наслоений выгрести экскаватором.
Жизнь между тем не останавливалась и не ждала, пока мы разберёмся с системой. Предприятие, где мы оба работали, начало разваливаться – медленно, со скрипом, как старый корабль, который ещё держится на плаву, но уже понятно, чем это кончится. Про «Титаник» тоже говорили, что непотопляемый. Забыли только, что металл тяжелее воды.
Спустя некоторое время пришлось искать новое место. Это само по себе – стресс, даже когда всё хорошо. В нашем случае добавлялось отдельное измерение тревоги: опека следила за нашими доходами. Смена работы – потенциальный повод передвинуть тебя в той очереди, которой официально не существует, но которая есть.
Несколько недель, пока я оформлялся на новое место, было неприятно. Как будто ты идёшь по льду – вроде держит, но трещит под ногами, и думаешь о каждом шаге. Новую работу я нашёл быстро, и по деньгам даже лучше прежнего вышло. Но тревога не отпускала. Органы опеки бдели. Следили за доходом. При этом ни ребёнка не давали, ни котёнка – только вывески свои недовольные воротили при каждом визите.
Параллельно выяснилось, что медицинская справка действует всего полгода. Мы прошли её ещё в начале пути, и теперь, спустя четыре месяца ожидания, стало ясно: пора обновляться. Позвонили в опеку за нужным бланком. Приехали. И там – вполголоса, почти шёпотом, с видом человека, сообщающего государственную тайну – нам сказали:
– Если есть знакомые... в нужных местах... подключайте. Это помогает.
Мы с женой переглянулись. В наших взглядах читалось: «Что ж вы раньше-то не сказали?» и «Ну куда ж в России без блата и знакомств со взятками?»
Знакомые в нужных местах. Всё понятно. Да вот беда. Мы с женой за всю свою совместную жизнь не накопили ни одного знакомого в государственных структурах выше среднего звена. Наш круг общения – это хорошие, умные, верные люди: учителя, врачи, инженеры, программисты, несколько директоров небольших фирм. Самый влиятельный человек в нашем окружении руководил ИП с двумя сотрудниками и личным бухгалтером на аутсорсе. Никаких высоких кабинетов, никаких нужных связей. Обычные люди обычной жизни.
Зато у нас было другое: много-много знакомых. И у каждого из них – свои знакомые. А у тех – ещё одни. Это как паутина – тонкая, незаметная, но при необходимости оказывается, что она везде и держит крепко.
Мы начали рассказывать о своей ситуации всем, кому только могли. Соседям – пока ехали в лифте или стояли возле подъезда. Коллегам – в перерыве. Старым друзьям – в телефонных разговорах. История у нас была простая и понятная: хотим усыновить ребёнка, прошли все положенные процедуры, стоим на учёте в четырёх местах, ждём уже больше года, не знаем, что делать дальше.
– Ничего, найдётся что-нибудь, – говорили одни.
– Подожди, я знаю одного человека, – говорили другие.
И цепочка потянулась. Один рассказал другому. Тот позвонил третьему. Третий вспомнил про четвёртого. Четвёртый оказался знакомым пятого, и он пятый однажды вечером позвонил нам совершенно неожиданно, представился именем, которое мы слышали первый раз, и сказал спокойно:
– Не переживайте. Дело хорошее. Я поспрашиваю.
Мы поблагодарили и положили трубку. Переглянулись. Не то чтобы мы поверили сразу – за этот год нас уже научили не быть наивными. Но где-то внутри что-то качнулось. Тот самый маятник, который так долго стоял на месте.
Позвонили не из опеки. Из детского дома. Это было неожиданно и важно – именно потому, что не из опеки, где к нам по-прежнему относились с прохладцей, как к людям, чьё дело рассматривается и помогать которым никто не торопится. А тут – живой голос, нормальная интонация, дружелюбное приглашение: «Приезжайте, познакомимся, посмотрим».
Мы поблагодарили и отправились на следующий день. Первый визит был разведывательным. Нам показали учреждение, рассказали об устройстве, объяснили правила и процедуры. Детей в тот день почти не было видно – специально так устроили, чтобы не травмировать ни нас, ни их, не создавать фантомных надежд раньше времени. Правильное решение. Мы вышли молчаливые, задумчивые, с тяжёлым и одновременно тёплым чем-то внутри.
Второй визит был другим. Дети были на прогулке. Мы стояли поодаль и наблюдали, как маленькие фигурки в ярких куртках носятся по двору, кричат, спорят из-за лопатки в песочнице, падают и немедленно поднимаются, толкаются и тут же мирятся. Обычная детская жизнь – такая же, как во дворе любого жилого дома, если смотреть издалека. И только если наблюдать долго, начинаешь замечать что-то ещё.
Некоторые дети останавливались и смотрели на нас. Долго, серьёзно, с каким-то особым вниманием. Я, наверное, накручивал себя – так бывает, когда очень долго ждёшь чего-то. Но казалось, что в этих взглядах было что-то похожее на тихую и необъяснимую надежду. Как будто каждый смотрящий ребёнок думал: «Может, вон те дядя и тётя приехали за мной?» – и сам же не позволял себе думать слишком громко, потому что уже знал, что обманутая надежда – это больно.
В тот день я понял, что если раньше идея с усыновлением была просто правильная, благородная и логично обоснованная, то теперь стала чем-то другим, личным и необходимым. Не «мы хотим ребёнка», как абстрактное желание, а «мы должны это сделать», как внутренний приказ, который не обсуждается.
Сотрудники учреждения рассказали нам кое-что важное – то, о чём не говорят в рекламных роликах. Очереди в опеке и в детском доме – это два отдельных списка, которые пересекаются только в редких случаях, когда совпадают обстоятельства и появляется нужный человек в нужном месте. Сайты по усыновлению – красивые, эмоциональные, с фотографиями детей – по большей части имеют очень косвенное отношение к реальному процессу. Реальность – вот она: во дворе, в курточках, с лопатками.
Нам также объяснили, почему маленьких детей в системе так мало и отчего попасть в детский дом «насовсем» – это, как ни парадоксально, очень сложный путь. Закон устроен так, что изъять ребёнка из семьи крайне трудно, даже если она неблагополучная, там нет нормальной еды и из мебели только табуретка. Можно изъять временно, провести беседу, поставить семью на учёт, назначить куратора. Но вернуть ребёнка обратно – обязательно, потому что семья – это святое, разлучать нельзя. Таков закон.
Маленький ребёнок попадает в детский дом по-настоящему – без перспективы возврата к биологическим родителям – только в редких случаях. Один из них: мать совсем молодая, отца нет, родни нет или родня не претендует. Мать оставляет ребёнка в больнице и уходит. Никаких документов, требований и прав – просто уходит, и всё. Ребёнок остаётся. Государство берёт его под опеку.
Именно с таким ребёнком нам предстояло познакомиться. Мальчик. Год и несколько месяцев. Мама оставила его в больнице с бронхитом, когда ему было три месяца, и не вернулась. Кто отец неизвестно. Никто не претендует и не ищет, никто не объявлялся. Малыш просто рос в тепле, в заботе нянечек, которые делали всё что могли, окружённый другими детьми, и ждал, даже не зная, что ждёт. Просто рос и смотрел на мир серьёзными круглыми глазами.
Нам разрешили встретиться с ним в игровой комнате. Он вошёл – маленький, лохматый, в полосатом свитере – остановился в дверях и посмотрел на нас так, будто взвешивал. Потом решил, что мы не страшные, и немедленно приволок нам красную пожарную машинку. По всей видимости, любимую – судя по тому, с каким серьёзным видом он нам её вручил.
Мы играли с ним на полу – с машинкой, с кубиками, с мячом, который упорно закатывался под диван. Он ещё не говорил, но зато смеялся очень громко – таким смехом, который не умеет быть тихим. Бегал уверенно, падал без страха, поднимался без слёз. Забирался на колени – сначала к жене, потом ко мне – деловито, как будто так и надо, словно мы знакомы давно.
Когда пришло время уходить, он не хотел нас отпускать. Держался за рукав моей куртки так, что нянечке пришлось очень осторожно, ласково разжимать его пальцы по одному. Мы пообещали вернуться и приехали. Потом ещё раз. Затем взяли его на несколько дней в гостевой режим – чтобы познакомиться ближе, он привык к нам и мы к нему, чтобы понять, что всё правильно. Всё было хорошо. Абсолютно всё.
Местная опека, узнав, что мы подаём запрос на конкретного ребёнка, встретила это известие без восторга. Лица там скривились примерно так, как бывает, когда кто-то обгоняет в пробке по обочине, – то есть демонстративно и с осуждением. Были дополнительные звонки, требования и бумаги. Куда же без них – это же у наших бюрократов святое, на них фундамент системы основан. Убери, и всё рухнет. Но мы спокойно и упрямо, по одному шагу за раз прошли через это.
Никаких денег в конвертах, подарков нужным людям и тайных договорённостей. Просто закон, настойчивость и – где-то в начале этой финальной цепочки – один хороший человек, который поговорил с другим хорошим человеком. И маятник качнулся.
Отгул для финального визита в детский дом я просил у руководства напрямую. Пришёл к директору, объяснил всё честно: ситуация, ребёнок, зачем нужен день. Думал, что откажут – я проработал на новом месте всего несколько месяцев, ещё не заслужил особого доверия. Отпустили без вопросов. Потом я ещё полдня на всякий случай заглядывал на сайт с вакансиями – не открыли ли мою должность. Этого не случилось.
Сейчас, когда рассказываю это и оглядываюсь назад, не хочется думать о том, сколько нервов и сил ушло на эту историю. О месяцах ожидания, когда берёшь трубку при любом входящем звонке – даже от очевидного мошенника – потому что вдруг это опека. О просроченных справках и повторных визитах в одни и те же кабинеты к одним и тем же лицам. О равнодушии, разлитом по коридорам государственных учреждений, как… О моментах, когда опускались руки и казалось, что правильная идея почему-то упирается в глухую стену, которую пробить невозможно.
Не хочется об этом думать. Потому что сейчас по квартире носится маленький человек, которому год и десять месяцев. Он не говорит – пока нет, но это не страшно, мы работаем над этим вместе. Зато смеётся так, что соседи снизу, наверное, думают, будто у нас под потолком живёт маленький веселый бегемот. Он общительный и без страха подходит к любому новому человеку – внимательно смотрит, оценивает, и если человек ему понравился, немедленно тащит его к своим игрушкам. Он хулиган в хорошем смысле слова: любопытный, смелый, громкий и абсолютно убеждённый в том, что мир создан специально для него.
Мы привыкли к нему так, как привыкают к чему-то абсолютно своему. Как к собственному голосу и имени. Без усилий, без решения «привыкаю», без момента, когда это произошло – просто в один день оглядываешься и понимаешь, что он уже давно часть тебя. Наш.
Официально мы пока опекуны – так работает система, сразу в усыновление не переводят. Через полгода можно подавать. Мы считаем дни, но не с нетерпением, не с тревогой, а спокойно. Мальчишка уже наш, бумаги это только подтвердят.
Этот путь был долгим. Таким, что иногда хотелось всё бросить и сделать вид, что ничего не начинали. Но в жизни есть одна простая истина, которую понимаешь только пройдя через что-нибудь по-настоящему трудное: правильные вещи редко бывают лёгкими. Зато они стоят того. Каждой бумажки. Каждого часа в очереди. Каждого тяжёлого взгляда из-за казённого стола. Каждой ночи, когда ждёшь звонка и не спишь.
Если вы сейчас в самом начале этого пути или где-то в середине, и уже устали, знайте: маятник можно раскачать. Не с первого толчка, может быть. Не быстро. Но можно. И когда маленький лохматый человек в полосатом свитере приволочёт вам свою любимую красную машинку и посмотрит серьёзными круглыми глазами – вы поймёте, что всё было правильно. Абсолютно всё.