Дарья Десса. Авторские рассказы
Хождение по мукам усыновления. Часть 1
Всё началось с дивана, пледа и очередного трогательного документального фильма про усыновление. На экране молодая пара – красивая, счастливая, в уютном доме с большими окнами и геранью на подоконнике – приходила в светлое учреждение, им там вручали пухлощёкого младенца в нарядном конверте, все плакали от счастья, играла трогательная музыка, и через десять минут экранного времени счастливая семья уже ехала домой на чистой машине. Занавес. Титры. Конец.
– Вот бы и нам так, – сказала жена, не отрывая взгляда от экрана.
Я кивнул. Мы переглянулись. Всё было просто и очевидно: детей своих у нас нет и, судя по медицинским прогнозам, не предвидится, зато одиноких малышей на свете полно, и большая часть из них остро нуждается в семье. Логика железная. Государство, насколько мы понимали из документального кино и социальной рекламы, мечтает передать этих ребятишек в хорошие руки. Чиновники ждут таких, как мы, с распростёртыми объятиями. Оформить документы – дело двух-трёх недель, максимум месяца. Пусть даже все это затянется на полгода, но разве это критично, когда речь идет о десятилетиях рядом с новым членом семьи?
На фамильном совете – из двух человек, с чаем и печеньем, в той же гостиной и под тем же пледом – было принято историческое решение: берём девочку. Возраст – от одного до трёх лет. Имя придумаем по дороге. Комнату мы уже мысленно переоборудовали: убрали стеллаж, поставили маленькую кровать с бортиками, покрасили стены в нежно-персиковый цвет.
Мы были прекрасны в своей наивности, поскольку смотрели в будущее с такой светлой уверенностью, что даже немного жаль – эту уверенность нам предстояло потерять довольно скоро. Зато потом, через долгое время, мы её нашли снова – уже другую, настоящую, выстраданную.
Но это всё будет потом. А пока – городская администрация, пятница, одиннадцать утра. В коридоре на стуле сидел один-единственный человек. Я подошёл к нему и уточнил на всякий случай – вдруг он просто ждёт друга или присел отдохнуть:
– Вы в очереди?
– Да.
– Долго ждать, как думаете?
– Час сорок примерно, – ответил он без тени иронии, с выражением человека, который всё уже принял и смирился.
Я решил, что ослышался. Час сорок – в очереди из одного человека? В учреждении, где, по логике, должны быть рады каждому, кто пришёл с благородными намерениями? Прислушался: за закрытой дверью кабинета происходило что-то неспешное – шуршание бумаг, редкие реплики, долгие паузы. Государственная машина работала в своём особенном ритме. Как старый холодильник советской постройки: гудит, занимает полкухни, холодит и прекращать даже на время не собирается – эта функция в нем давно сломалась.
Мы сели, принялись ждать. Жена листала что-то в телефоне. Я смотрел на казённые плакаты на стене – про права ребёнка, про важность семьи, про то, как государство заботится о повышении демографии. Картинки были яркие и жизнерадостные. Правда, они почему-то напоминали американские, я в одном месте даже рассмотрел на заднем плане звездно-полосатый флаг, который забыли превратить в наш триколор. Но какая разница?
Через час сорок пять нас наконец позвали. За столом обнаружилась женщина лет пятидесяти. Выражение лица у нее было такое, словно в жизни ей страшно не повезло, и она прекрасно знает, кто в этом виноват. Она оглядела нас с головы до ног так, будто мы явились не за консультацией по вопросам опеки, а с чем-то значительно более подозрительным. Взгляд скользнул по моим кроссовкам, задержался на куртке жены, вернулся к нашим лицам и остался там – тяжёлый, оценивающий.
– Здравствуйте, что вы хотите? – спросила она.
Мы объяснили. Хотим усыновить ребёнка. Девочку, лучше до трёх лет. Мы хорошие люди, у нас квартира, постоянная работа, желание и, самое главное, любовь – её у нас хоть отбавляй.
Чиновница выслушала нас с видом человека, который слышит эту историю в сто тысяч пятисотый раз. В глазах читалось буквально: «Как же вы меня все…» Потом молча выложила на стол стопку бумаг такой высоты, что за ней можно было спрятать маленького ребёнка – как раз того возраста, о котором мы говорили. Бумаги шлёпнулись на стол с характерным звуком казённой безысходности.
– Заполняйте.
Бланки были написаны на загадочном канцелярском языке, отдалённо напоминающем русский, но имеющем с ним лишь косвенное родство. Формулировки были витиеватые, ссылки на статьи законов шли сплошным потоком, а некоторые графы вообще не поддавались осмыслению без специальной подготовки или хотя бы стакана крепкого чая. Как их заполнять – никто объяснять не собирался. На вопросы отвечали скупо, будто каждое слово стоило денег, а бюджет был строго ограничен. Мы заполняли, ошибались, переспрашивали, получали в ответ тяжёлый вздох – глубокий, выразительный, почти художественный, – исправляли, снова заполняли.
Суть бумаг сводилась к следующему: мы хотим стать опекунами (о полноценном усыновлении речь на этом этапе ещё не шла – это, как нам дали понять, совершенно другая история, другие документы и другая очередь). Хотим ребёнка такого-то возраста, такого-то пола, готовы к тому-то и тому-то. Плюс – заявление на запись в Школу подготовки приёмных родителей. Обязательно. Без неё – никуда.
– Обязательно? – уточнил я.
– Обязательно, – подтвердила чиновница и уставилась в монитор. Аудиенция была окончена. Мы вышли с охапкой бумаг, лёгким головокружением и смутным ощущением, что документальное кино нам наврало, и ни один бюрократ на самом деле ни в каком росте демографии не заинтересован. Не потому что они все мизантропы. Просто им наплевать.
Школа подготовки приёмных родителей проводилась онлайн. Это, надо признать, было единственным подлинным проявлением государственной мудрости во всей этой истории: занятия раз в неделю, два месяца, и всё это не выходя из дома. Технологии победили советский подход, хотя бы на этом маленьком участке бюрократического фронта. Я немедленно поставил галочку «онлайн» и ощутил кратковременное торжество.
Оно длилось ровно до первого занятия. Уроки проходили в рабочее время, и, чтобы не вылететь с работы за прогулы, приходилось проявлять изобретательность. Я сидел на рабочем месте с двумя разными наушниками – в левом ухе шло производственное совещание, в правом – лекция о психологии детей из неблагополучных семей. Стереозвук получался странный: слева – квартальный отчёт и цифры, справа – детские травмы и термины. К вечеру голова гудела, как старая трансформаторная будка.
Хитрецов вроде меня в этой школе было немало. Преподаватели это знали и периодически устраивали внезапные проверки – посреди лекции вдруг объявляли, что сейчас зачитают вопрос, и нужно включить микрофон и ответить. Я несколько раз вздрагивал от этих объявлений, судорожно переключал ухо и пытался вникнуть в то, о чём, собственно, шла речь последние двадцать минут. Выкрутиться было реально, но требовало определённой сноровки.
Преподаватели школы – отдельная и очень живописная история. Девяносто процентов из них были женщины с характерной манерой речи, при которой все существительные увеличиваются примерно на полтора размера благодаря уменьшительно-ласкательным суффиксам. Не «ребёнок», а «ребёночек». Не «живот», а «животик». Не «мама», а непременно «мамочка», произносимая с особым придыханием. Слово «папа» за два месяца было произнесено, как мне показалось, дважды. Слово «папочка» – ни разу. Как будто приёмные семьи в этой системе существуют сами по себе, без участия мужской части населения.
Отдельным испытанием стала терминология. Там, где нормальные русскоязычные люди говорят «близнецы», «двойняшки» или хотя бы просто «брат с сестрой», в этой школе говорили исключительно «сиблинги». Слово произносилось с заметным удовольствием – весомо, как будто само его употребление поднимало говорящего на недосягаемую высоту профессионализма. Я несколько раз пытался найти ему внятное объяснение в поисковике прямо во время лекции.
– У ребёнка могут быть сиблинги, – сообщала преподавательница.
– Это братья и сёстры, – переводил я жене в мессенджере.
– Зачем тогда «сиблинги»? – писала она. – Нельзя по-русски, что ли?
Я не знал. Наверное, так принято. Наверное, без сиблингов вся бюрократическая система рухнет. Привык. К концу второго месяца уже сам говорил «сиблинги» – правда, исключительно про себя и с лёгкой внутренней усмешкой.
Впрочем, несколько занятий вёл живой психолог – умный, говорящий по существу, без «мамочек» и без заморских слов. На его лекциях я снимал гарнитуру с рабочего уха и слушал по-настоящему, двумя ушами сразу. Психолог рассказывал о том, как ребёнок переживает разлучение с биологической семьёй, даже с очень плохой, от которой один вред; как строится привязанность к приёмным родителям; как не навредить там, где хочешь помочь; как важно не торопить, не давить, не требовать ответной любви раньше, чем ребёнок сам будет к ней готов. Это было важно, честно и очень нужно. За эти лекции я был искренне благодарен.
Всё остальное время школа транслировала один главный посыл, который можно было бы сформулировать так: приготовьтесь к худшему. Лекция за лекцией, занятие за занятием – подробные, детальные, обстоятельные рассказы о детях с тяжёлыми судьбами, о зависимостях родителей, о насилии всех видов и мастей, о психологических травмах, о задержках развития, о страшных медицинских диагнозах, которые могут проявиться годы спустя.
Нас готовили – судя по всему – к тому, что мы возьмём подростка с биографией, которой хватило бы на три драматических романа, а не малыша с плюшевым мишкой.
Я понимал, что информация важная. Что лучше знать всё заранее. Что доброе намерение без знаний – это всё равно что операция без наркоза: больно и тебе, и тому, кому пытаешься помочь. Но после двух месяцев такой подготовки ощущение было такое, будто ты собираешься не к ребёнку, а на передовую. И ещё – что система заранее относится к тебе с подозрением: мол, ты не понимаешь, во что ввязываешься, и скорее всего сломаешься на первом же препятствии.
Экзамен по итогам обучения проходил тоже онлайн. Двадцать вопросов с тремя вариантами ответов. Казалось бы – ерунда, справится любой. Но вопросы были составлены на том же птичьем языке, что и сами лекции, и половина терминов не поддавалась расшифровке без специального словаря, которого нам, разумеется, никто не дал.
Мы с женой сидели в разных комнатах – каждый перед своим компьютером, каждый со своим экзаменом – и работали в поте лица. Я методично перебирал поисковые запросы, она листала конспекты. Оба действовали с дрожащими от напряжения пальцами – не от страха провалиться, а от азарта: найти правильный ответ раньше таймера. Некоторые вопросы не находились даже в поисковике – по ним выдавалось много похожего, но не то. Приходилось угадывать из трёх вариантов, как на экзамене по предмету, которого ты никогда не учил.
Через час после сдачи нам написали: «Сдали». Мы переглянулись через дверной проём. Выдохнули. Помолчали. Я уже было решил, что теперь-то всё – сейчас сдадим анализы, получим финальную бумажку, и нас торжественно поведут выбирать ребёнка. Как в магазине, только лучше – потому что там живые люди и настоящая любовь, а не ценники.
Наивный.
Следующим пунктом значилась «добровольная психологическая экспертиза». Слово «добровольная» стояло в документах с особым, почти театральным смыслом. Отказаться – формально можно. Но тогда о дальнейшем прохождении процедуры можно забыть. Такая добровольность в духе «хочешь – участвуй, не хочешь – до свидания и не возвращайся». Мы участвовали. Иного варианта не было.
Психологическая экспертиза длилась около четырёх часов. Четыре часа за компьютером – тест за тестом, по двести, по четыреста вопросов каждый. Вопросы поначалу казались простыми: «Вы часто чувствуете усталость?» – да, нет, иногда. «Вам нравится находиться в компании людей?» – да, нет, иногда. «Вы когда-нибудь лгали?» Тут я задумался. Поставил «Иногда». Наверное, честнее всего. «Бывает ли у вас ощущение, что за вами наблюдают?» Я покосился на веб-камеру компьютера. Поставил «Иногда».
К середине первого теста вопросы начали повторяться в разных формулировках – видимо, чтобы поймать на противоречии. Я старался быть последовательным. Это требовало значительных умственных усилий. К концу четвёртого теста уже плохо понимал, что за вопросы, как отвечать и зачем всё это.
В промежутках между тестами нас по очереди вызывал на беседу психолог – молодая женщина лет двадцати пяти, с блокнотом. В ее взгляде читалось одно: ей уже все про нас ясно, но она все равно будет спрашивать, потому что такой порядок.
Меня расспрашивала о детстве, об отношениях с родителями, о причинах, по которым мы решились на этот шаг. Я отвечал честно: детей нет, любви много, хочется семью и быть нужным. Она что-то записала, кивнула и отправила обратно к компьютеру. Потом позвала жену.
Когда мы наконец вышли на улицу, был вечер. Мы молчали примерно до первого светофора.
– Ну как? – спросил я.
– Нормально, – сказала жена. – Она спросила, не было ли у меня в детстве каких-нибудь психологических травм.
– А у тебя были?
– Теперь есть, – сказала жена. – Сегодня появились.
Мы засмеялись. Наверное, это был нервный смех. Но настоящий, и это уже что-то.
Впоследствии выяснилось, что бумажка о прохождении психологической экспертизы – настоящий магический документ. С ней в опеке к тебе начинают относиться чуть-чуть по-человечески. Не сильно – не надо преувеличивать – но заметно. Как будто ты прошёл некий обряд посвящения, и теперь тебя хотя бы не гонят с порога, а пускают в приёмную. Бюрократическая машина получила свою порцию документов, переварила их и слегка подобрела.
Сбор справок оказался, как ни странно, самой цивилизованной частью всего процесса – относительно, конечно, на фоне всего предыдущего. Справка о доходах – пожалуйста. Справка с места работы – сделали за день. Об отсутствии судимости – заняло немного дольше, но ничего сверхъестественного. Медицинское заключение прошли за три дня: терапевт, нарколог, психиатр, пара анализов – и готово. Весь пакет документов собрали за две недели. По меркам этой системы – почти мгновенно.
Мы шли в опеку с чувством людей, которые выполнили домашнее задание на «отлично» и даже сдали его раньше срока. Папка с документами была толщиной с небольшую энциклопедию. Мы улыбались. Может, даже немного гордились собой.
В опеке нас приняли. Документы изучили молча, сосредоточенно, с тем особым выражением лица, которое бывает у ищущих повод для отказа людей. Потом заставили заполнить ещё несколько бумаг – куда же без этого, это святое. Попросили написать автобиографию. Я написал. Коротко, но искренне: родился тогда-то, учился там-то, женат, работаю, хочу ребёнка, готов любить и нести ответственность. Просто и честно.