О том, чего я не нашел
Я искал стихи, где обида была бы не слабостью, не грехом, не тем, от чего нужно избавиться, а — застывшим достоинством. Тем состоянием, когда человек говорит миру «я есть», а мир этого «я» не подтверждает — и вместо того, чтобы расплакаться или разжалобить себя, человек «умирает» в этой точке, застывает, поскольку оказывается в безвыходном тупике: не может ни напасть, ни отступить. Как часовой на посту, только гарнизон давно пуст, да и война окончена. Он не умеет себе сострадать, потому что сострадание было бы признанием, что он нуждается в утешении. А нуждаться в утешении — значит быть уязвимым. А быть уязвимым — значит снова рисковать быть раненым.
Такого стихотворения я не нашел. И это само по себе симптом. Поэзия как будто умеет говорить о гневе, о мести, о прощении. Но обида как длящееся состояние, как холод, как замершая вода — почти не схвачена словом. Может быть, потому что она слишком тиха. Слишком похожа на смерть. А может, я просто плохо искал.
Но те голоса, которые я нашел, говорят о том, что окружает обиду, что дышит с ней одним воздухом. Мы послушаем их. Мы посмотрим на образы, которые принимает обида, и, быть может, это поможет нам лучше увидеть и узнать себя. А через это узнавание, быть может, придёт и освобождение.
Есть образ, без которого разговор об обиде был бы неполным. Он спрятан на самом дне дантовского Ада, в девятом круге, где вместо жара — вечный холод.
Сатана у Данте вмёрз в ледяное озеро Коцит по самую грудь. У него шесть огромных крыльев — как у падшего херувима, но вместо того, чтобы возноситься, он бьёт ими, пытаясь вырваться. И чем сильнее он машет, тем холоднее становится ветер, тем крепче лёд сковывает его тело. Он замерзает, он мучается, но не может остановиться. Потому что единственное движение, на которое он ещё способен, — это движение ненависти, а оно только усугубляет его плен.
Всмотритесь: перед нами портрет абсолютной, застывшей обиды. Той самой, которая когда-то была достоинством — Люцифер был прекраснейшим из ангелов, «светоносцем». Но обида на Творца, на несправедливость, на то, что его не оценили, не поняли, не дали того, чего он заслуживал, — превратила его в чудовище. Он машет крыльями, пытаясь вырваться, но каждое движение только глубже вмораживает его в лёд. Он не может простить. Не может отпустить. Не может перестать быть обиженным — и эта обида стала его вечностью. Он не просто замёрз — он застыл в акте вечного мщения. И это страшнее любого огня. Потому что огонь хотя бы греет, а здесь — абсолютный холод, полная изоляция, невозможность никакого контакта с живым миром. Как замечает исследователь Данте, «самая глубокая изоляция — это страдание от разлуки с источником всего света, жизни и тепла».
В рассказе Эдгара По «Бочонок амонтильядо» есть удивительная формула. Герой говорит о своем враге Фортунато: «Тысячу обид я безропотно вытерпел от Фортунато, но, когда он нанес мне оскорбление, я поклялся отомстить».
Здесь важно различение: обиды (множество) и оскорбление (одно, но последнее). Обиды можно терпеть — они как мелкий дождь, как постоянный шум. Но оскорбление — это удар по самому центру достоинства. И ответ на него у По чудовищен, но архитектурно совершенен: он замуровывает обидчика живьём в стену подземного склепа.
Что это, если не предельная метафора застывшего достоинства? Обида здесь становится буквально стеной. Герой не кричит, не бьёт, не проклинает. Он строит — медленно, кирпич за кирпичом. Его достоинство не ищет сострадания, не просит понимания. Оно требует только одного: чтобы обидчик был уничтожен, изолирован, отвергнут и знал, кто это сделал. «Обида не отомщена, если мстителя настигает расплата. Она не отомщена и в том случае, если обидчик не узнает, чья рука обрушила на него кару».
Это страшная правда об обиде. Она хочет быть узнанной. Даже в момент уничтожения другого она требует: «Смотри на меня. Помни, кто я». Достоинство, которое не умеет себя утешать, умеет только одно — ставить памятник своей правоте из камней, под которыми погребён обидчик.
В поэме Байрона «Абидосская невеста» есть сцена, где старый Яфар смотрит на своего сына Селима. Он не любит его, не доверяет ему, подозревает в мятежных мыслях. И вот что он говорит:
«Взор отцов, отцова речь
Убийственней, чем христианский меч».
Обида здесь — не сиюминутное чувство, а родовая атмосфера, воздух, которым дышат поколения. Старик обижен на сына за то, что тот существует, за то, что в его жилах течёт кровь, которую отец не может контролировать. И сын отвечает тем же:
«Но дерзкий вид, обидный взор
Селим бесстрашно возвращает, —
Сам гордо на него глядит,
Гроза в очах его горит».
Это переглядки двух достоинств, которые не могут разминуться. Как часто мы можем видеть это в наших отношениях с близкими, между родителями и детьми, между супругами и бывшими любовниками. Каждый носит свою обиду как герб, как родовой девиз. И Эдгар Алан По даёт этому гербу точное имя. На вопрос о девизе дома Монтрезоров звучит: «Nemo me impune lacessit» — «Никто не оскорбит меня безнаказанно».
Это девиз всякой обиды, которая стала характером. Которая въелась в кость и не ищет исцеления, а ищет только одного — чтобы обидчик получил своё. Исследователи По отмечают: Монтрезор не просто мстит — он строит идеальное преступление, которое должно быть не раскрыто, но при этом жертва должна до конца осознавать, кто и за что её казнит. Обида здесь требует не просто смерти, а признания. Фортунато должен умирать со знанием: «Это за то, как ты меня унизил».
Но вглядитесь в финал. Через полвека Монтрезор всё ещё рассказывает эту историю. Кому? Зачем? Преступление не раскрыто, месть совершена — но рассказчик не может остановиться. Пятьдесят лет спустя он всё ещё там, в этом подземелье, всё ещё замуровывает своего врага. Обида не отпустила. Она стала его единственной песнью, его пожизненным заключением.
Эмили Дикинсон не писала прямых стихов об обиде. Но у неё есть строки о том, что происходит рядом — о достоинстве, которое не нашло себе места, о боли, которая не может быть высказана напрямую.
В одном из писем, не предназначенных для печати, прорывается неожиданная нота: «Мне кажется, ты не совсем справедлив, не прислав мне письма... Я была несколько разочарована, что меня обошли вниманием... А теперь я очень сердита — ты не получишь от меня ни капли нежности».
Это обида в её самом интимном, самом человеческом регистре. Она не хочет быть великой — она хочет, чтобы ей ответили. И когда ответа нет, она застывает: «Ты не получишь». Это жест часового, который запирает ворота. Но за этими воротами — никого, кроме него самого.
В работе Вячеслава Иванова «Кризис индивидуализма» есть удивительная фраза, которая бросает свет на всю нашу тему. Он замечает: «Два пафоса — два основных трагических мотива индивидуализма: им ответят в веках голод Байронова Каина и страдальный избыток "богача Заратустры", — богоборство обиды и богоборство исполнения».
Богоборство обиды. Обида, которая восстаёт против самого мироустройства. Которая говорит: «Это несправедливо». Которая не просит прощения, не ищет утешения, а требует ответа.
Иванов пишет о том, что индивидуализм, достигнув своих вершин, приходит к кризису: как башня, бесконечное строительство которой неизменно приводит к обрушению. Сколько бы мы ни длили себя к манящей в дымке вершине, рано или поздно мы налетаем на собственные ограничения, на Другого и рушимся.
Обида — это зависимость от другого, которое я не желаю признать в себе, которого стыжусь, не хочу видеть и, значит, не умею себя понять и принять в этом. А значит, здесь у меня не может появиться и сострадание. Достоинство, которое не умеет себе сострадать, становится заложником того, кто его задел. Оно не может утешиться само — оно ждёт утешения или сатисфакции извне. И в этом его трагедия.
Вернёмся к метафоре стекла, которую мы обсуждали в предыдущей статье. Прозрачность — это когда стекло чисто и не задерживает свет. Обида — это когда стекло становится матовым. Не от грязи, а от дыхания, которое застыло на нём и не может растаять.
Человек, который не умеет себе сострадать, — это стекло, которое не может отогреть само себя. Оно ждёт, что кто-то подойдёт и подышит на него с другой стороны. Но никто не подходит. И непреодолимый налёт остаётся.
Может быть, единственное, чему учит нас этот взгляд на обиду, — это умение заметить в себе этот застывший узор. Не разбить стекло, не отмыть его до блеска, а просто увидеть: вот место, где я замёрз. Вот место, где я жду. Вот место, где моё достоинство стоит на посту, хотя война давно кончилась.
И если в этом узнавании есть хоть капля тепла — может быть, оно начнёт таять.
Автор: Родимов Павел Михайлович
Врач-психотерапевт
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru