Предыдущая часть:
Поднявшись на третий этаж, Дмитрий остановился перед обшарпанной, обитой рваным, пошедшим пузырями и местами оторванным дерматином дверью. Из-под щели тянуло тяжёлым, кислым перегаром, застарелым потом и ещё чем-то тошнотворным. За дверью слышалась хриплая, пьяная ругань, звон упавшего на пол стекла и чей-то плаксивый, надрывный женский голос, то ли причитающий, то ли скулящий. Дмитрий не стал звонить, понимая, что звонок здесь, скорее всего, давно не работает. Он дважды тяжело, властно, со всей силы ударил кулаком по двери, так что жалкая обивка жалобно всхлипнула.
Звуки в квартире мгновенно стихли, будто отрезало ножом. Повисла напряжённая, звенящая тишина. Послышалось шарканье босых ног, кто-то споткнулся и выругался, щёлкнул старый, проржавевший замок, и дверь со скрипом приоткрылась, натягивая ржавую цепочку.
В щели показался Геннадий Косой собственной персоной. Худой, жилистый, в грязной, растянутой майке-алкоголичке, обнажающей синие, выцветшие тюремные наколки на острых ключицах и впалой груди. Его лицо, опухшее и небритое, носило неизгладимую печать долгого, беспробудного пьянства и той особой, животной, инстинктивной жестокости, которая присуща лишь загнанным в угол и оттого особенно опасным хищникам. Маленькие, глубоко посаженные, воспалённые глазки подозрительно, цепко ощупали дорогую, явно импортную куртку Дмитрия, затем скользнули по бледному, но полному стальной решимости лицу Веры, задержавшись на мгновение дольше, чем следовало.
— И чё надо? — хрипло, с вызовом, просипел сожитель, перегораживая проход тощим, но жилистым телом.
Из-за его спины, кутаясь в засаленный, когда-то, видимо, розовый халат, выглянула женщина. Людмила Лаврова, некогда, возможно, даже симпатичная, сейчас представляла собой поистине жалкое зрелище: опухшее, одутловатое, нездоровое лицо с красными прожилками, тусклые, выцветшие, совершенно пустые глаза, нечёсаные, давно не мытые волосы.
— Разговор есть у нас к вам. Деловое предложение, от которого не отказываются, — спокойно, даже буднично ответил Дмитрий и, не дожидаясь приглашения, решительно отстранил плечом опешившего Геннадия и по-хозяйски перешагнул через порог. Он сделал это настолько уверенно и властно, что уголовник, привыкший к другому поведению, на секунду растерялся и инстинктивно отступил назад. Вера тенью, бесшумно, скользнула следом за ним.
В тесной, заваленной хламом прихожей было не развернуться, не повернуться. Через открытую дверь крошечной кухни виднелся заваленный грязной, засохшей посудой стол, пустые бутылки, гора окурков в консервной банке и сковорода с остатками какой-то чёрной, пригоревшей еды. А из глубины длинного, тёмного коридора, из-за едва приоткрытой двери в комнату, Вера вдруг уловила едва слышный, осторожный шорох. Сердце её пропустило удар. Там была её дочь. Она чувствовала это каждой клеточкой своего существа. Материнское сердце забилось часто-часто, готовое выпрыгнуть из груди, требуя броситься туда, в эту темноту, разорвать дверь. Но Дмитрий, словно чувствуя её состояние, чуть заметно, предупреждающе сжал её локоть, призывая к спокойствию.
— Вы вообще кто такие, а? — запоздало взвизгнула Людмила, запахивая на груди халат и пятясь к стене. — Я сейчас ментов вызову! На каком основании вломились?
— Не шуми, хозяйка, не надо, — осадил её Дмитрий ледяным тоном. — Не реши проблему, а только добавишь. — Он неторопливо, с расстановкой достал из кармана конверт и небрежно, но эффектно извлёк на свет божий плотную пачку новеньких, хрустящих купюр. Зелёные бумажки, туго перетянутые банковской лентой, пахнущие свежей типографской краской и чужим, недосягаемым для этих людей богатством, подействовали на обитателей квартиры магически, словно удар электрошокером. Геннадий сглотнул, и его кадык дёрнулся. Его бегающий, лихорадочный взгляд намертво приклеился к пачке, впился в неё, как клещ. Людмила мгновенно замолкла, жадно приоткрыв рот и тупо уставившись на деньги.
— Нам нужна девочка. Ксения. — Голос Дмитрия звучал сухо, по-деловому, без лишних эмоций. — Вы сейчас, не откладывая в долгий ящик, прямо здесь, на этом столе, пишете официальный отказ от неё, от своих родительских прав. Добровольный. Получаете вот эти деньги, — он слегка встряхнул пачкой, — которых вам хватит, чтобы пить и не работать, наверное, до конца жизни. А мы забираем ребёнка и навсегда исчезаем из вашей жизни. Никаких судов, никаких проверок опеки, никаких проблем. Идеальная сделка для всех сторон, как вы считаете?
Людмила судорожно, нервно облизала разом пересохшие, потрескавшиеся губы и уже непроизвольно, рефлекторно потянулась рукой к спасительной пачке, к этому зеленому свету в конце своего личного туннеля. Но в то же мгновение Геннадий, очнувшись от наваждения, грубо, больно перехватил её запястье, отдёргивая руку назад. Его уголовный, наточенный годами выживания ум сработал молниеносно, как хорошо отлаженный механизм. Он быстрым, оценивающим взглядом прошёлся по дорогим ботинкам незваного гостя, по золотому колечку на пальце Веры, по их чистой, ухоженной одежде, и в его голове мгновенно сложилась простая и ясная картина: этим богатеньким буратинам девка нужна до зарезу, до смерти, а значит, цену можно ломить любую, какую только пожелаешь.
— Обожди, Людка, не суетись! — процедил он сквозь зубы, криво, гадко усмехаясь и обнажая жёлтые, прокуренные, редкие зубы. Он скрестил руки на впалой груди, нагло, вызывающе глядя Дмитрию прямо в глаза, испытывая его на прочность. — Ишь какие шустрые, командир! Пришли, зеленью помахали перед носом, и думаете, что мы тут же свою кровиночку вам отдадим? Ксюха-то нам самим нужна, как воздух. А кто, интересно, в магазин бегать будет? Кто полы мыть станет, посуду? За так, что ли?
— Я дам в два раза больше, — не моргнув и глазом, моментально отреагировал Дмитрий, сохраняя полнейшее внешнее спокойствие. Вера, стоявшая рядом с ним, была ни жива ни мертва, изо всех сил сдерживая рвущиеся наружу, душащие её слёзы отчаяния и ненависти к этому ничтожеству.
Геннадий вдруг рассмеялся — неприятным, лающим, каркающим смехом, от которого по спине побежали мурашки.
— Мало, начальник, ой мало! — скривился он, покачивая головой. — За такую-то девку, за молодую, работящую, вы мне в три раза больше выложите. И чтоб завтра к вечеру деньги были здесь, на столе. А до тех пор она, — он мотнул головой в сторону тёмного коридора, — тут посидит, под надёжным замком, под моим личным присмотром. Чтоб, значит, никаких фокусов. Понял меня?
— Вы не имеете никакого права! — не выдержала вдруг Вера, вырываясь вперёд, и её голос, сорванный, звенящий, полный такой ярости, какой в ней никто и не подозревал, разрезал спёртый воздух квартиры. В её васильковых глазах полыхало пламя, способное сжечь дотла всё вокруг. — Вы губите живого ребёнка! Вы звери! Я сейчас же пойду в милицию, я заявлю на вас!
Геннадий вмиг перестал улыбаться. Его лицо исказила злобная, звериная гримаса. Он сделал быстрый, угрожающий шаг к Вере, замахнувшись, но Дмитрий, словно тигр, мгновенно заслонил её своим телом, заслонив, как несокрушимой стеной, готовый в любую секунду переломать этому отребью все кости, если тот посмеет лишь приблизиться.
— Милиция, говоришь, фифа? — прошипел сожитель, брызгая слюной и презрительно сплёвывая на грязный, залитый чем-то линолеум. — Ну и вали, давай, иди, стучи. Только пока твои менты раскочегарятся да доедут, — он гадко, мерзко усмехнулся, — девчонка-то ваша, Ксюшенька, может, случайно из окна выпасть. Этаж у нас, сам видишь, высокий, третий, мало ли, голова у неё закружилась, поскользнулась, бывает. Или пойдёт она бутылки сдавать да не вернётся обратно, заплутает где в подвалах. Район у нас тут плохой, тёмный, маньяков полно шастает. — Он снова осклабился. — Усекли, о чём я толкую? Поняли меня, нет?
Из тёмной комнаты вдруг донесся сдавленный, испуганный всхлип — тоненький, жалобный, как у раненого зверька. Вера рванулась было на звук всем телом, но Дмитрий мгновенно обхватил её железной, не позволяющей вырваться хваткой и прижал к себе, заслоняя от возможной опасности. Он понимал: драка в этой тесной, заставленной гнилым хламом прихожей не сулит ничего хорошего. У уголовника запросто может оказаться нож или заточка, а за тонкой дверью — перепуганный насмерть ребёнок, который ненароком может пострадать в потасовке, попасть под горячую руку или под случайный удар. Эту партию нужно было разыграть иначе — тонко, хладнокровно и жёстко, без лишнего шума.
Дмитрий, не спуская с Геннадия тяжёлого взгляда, неторопливо спрятал конверт с деньгами обратно во внутренний карман куртки. Тот взгляд, которым он смерил сожителя, был страшнее любого оружия, что могло бы сейчас оказаться у него в руках. В этих глазах, холодных и пустых, как полярная ночь, читался чёткий, не подлежащий обжалованию смертный приговор.
— Завтра, вечером, я привезу всю сумму до копейки, — произнёс он ровным, ледяным тоном, от которого у Людмилы побежали по спине мурашки. — Но запомни, Гена, крепко запомни: если с её головы упадёт хоть один волос, если ты на неё хотя бы голос повысишь, я не пойду в милицию, понял? Не дождешься. Я вернусь сюда один, и ты будешь молить Бога, чтобы тебя поскорее забрали менты, потому что то, что я с тобой сделаю, будет гораздо, гораздо страшнее любой тюрьмы.
Дмитрий бережно, но крепко взял обессилевшую, мелко дрожащую и тихо рыдающую Веру за плечи и вывел её из пропахшей перегаром, потом и отчаянием квартиры. За их спинами со злым скрежетом дважды повернулся ключ в замке, щёлкнула задвижка. Они отступали, но лишь для того, чтобы завтра нанести один-единственный, сокрушительный, неотразимый удар. Они вернутся, и тогда уже ничто на свете не сможет разлучить их с дочерью.
Следующий день тянулся невыносимо долго, словно густая, тягучая, застывающая на морозе смола, в которой вязнут все звуки и мысли. Чернокаменск утопал в ранних, беспросветных ноябрьских сумерках, когда тёмно-вишнёвый джип снова бесшумно, словно призрак, вкатился в узкий, по-прежнему захламлённый двор на Рабочей улице. С низкого, свинцового неба сыпалась колючая, злая ледяная крупа, с противным шорохом разбиваясь о лобовое стекло и тут же тая, оставляя мокрые разводы. Дмитрий заглушил мотор. Он был необычайно собран, спокоен и пугающе расчётлив. Таким сосредоточенно-опасным Вера видела его впервые в жизни. Это был уже не просто любящий мужчина, вернувшийся к ней через двенадцать лет разлуки. Это был опытный, матёрый хищник, вышедший на свою самую главную охоту.
— Верочка, слушай меня внимательно, — тихо, но с непререкаемой властностью в голосе произнёс он, повернувшись к ней и в упор посмотрев в её бледное, осунувшееся за эту бессонную ночь лицо. — Сейчас мы поднимемся. Держись всё время за моей спиной, что бы ни случилось. Слышишь? Что бы ни случилось — не лезь вперёд, не встревай, пока я сам тебе не скажу. Обещай мне.
Вера лишь коротко, одними глазами, кивнула. На ней было то же самое элегантное, чистое пальто, но от прежней хрупкой, застенчивой сельской учительницы, которая боялась поднять голос на учеников, не осталось сейчас и следа. Её васильковые глаза, обычно такие мягкие и лучистые, заметно потемнели, в них застыла непоколебимая, почти пугающая, звериная решимость. Она пришла сюда за своим единственным ребёнком, и горе тому, кто посмеет встать у неё на пути.
Они поднялись на третий этаж. В подъезде гулял сквозной, пронизывающий ветер, привычно пахло прокисшими щами, дешёвым табаком и застарелой, въевшейся в стены сыростью. Дмитрий не стал стучать или звонить. Он просто с силой, рывком дёрнул на себя обшарпанную ручку двери. Как он и предполагал, замок был открыт — уголовный сожитель с нетерпением ждал их, предвкушая лёгкие деньги.
В тесной, заваленной рваньём прихожей тускло горела пыльная, грязная лампочка без всякого плафона, одиноко свисающая на скрученном проводе. Из кухни, куда вела узкая дверь, тянуло густым сизым табачным дымом и чем-то кислым, прокисшим. Геннадий Косой сидел за столом, вальяжно, по-хозяйски развалившись на расшатанной табуретке. Сегодня он был не один. Рядом с ним, тяжело облокотившись на стол и лениво поигрывая пустым гранёным стаканом, маячил грузный, бритый наголо мужик в грязной, засаленной телогрейке — местная подмога, приглашённая для устрашения столичных лохов, которые, по его мнению, должны были трястись от одного вида такой компании. Людмила, с ещё более опухшим, нездоровым лицом, чем вчера, жалась у старой, проржавевшей раковины, нервно теребя край засаленного, несвежего халата и исподлобья бросая на вошедших затравленные взгляды.
— О, явились, богатенькие Буратины! — Геннадий гадко оскалился, обнажая неровные, жёлтые зубы, и пьяно, с шумом икнул. Он явно переоценил свои силы, с утра залив страх и неуверенность дешёвой, мутной водкой. — Денежки-то принёс, командир? Или так, в гости зашли, чайку попить?
— Где девочка? — Голос Дмитрия прозвучал глухо и тяжело, мгновенно заполняя собой всё тесное, прокуренное пространство кухни, перекрывая пьяную браваду. Он даже не удостоил взглядом бритого амбала, будто того вовсе не существовало.
— Девка там, в каморке, под замком сидит, — Геннадий небрежно, лениво кивнул головой в сторону тёмного, узкого коридора. — Как договаривались. Сначала бабки на стол, все до копеечки, а потом, значит, и товар получите. Людка, тащи бумагу, сейчас отказную накатаем, как миленькие.
Дмитрий сделал один плавный, текучий шаг вперёд, приближаясь к столу. Он медленно, демонстративно сунул руку во внутренний карман куртки, но вместо того, чтобы достать конверт, его цепкий взгляд вдруг стал жёстким, колючим, как стальная проволока. Он нутром, каким-то звериным чутьём, почуял неладное, фальшь в их поведении. Бритый амбал за столом заметно напрягся, его рука медленно, словно нехотя, скользнула под стол, в то место, где, судя по всему, было припрятано что-то тяжёлое.
Всё произошло в какую-то долю секунды, на чистейших рефлексах, отточенных годами службы в горячих точках. В тесном, залитом тусклым светом пространстве, пропитанном перегаром и потом, не было места для долгих переговоров и пустых угроз. Бритый, неожиданно резко вскочив, взмахнул рукой, в которой тускло блеснуло горлышко тяжёлой стеклянной бутылки, целясь Дмитрию прямо в голову. Но Дмитрий, вместо того чтобы отшатнуться, сделал короткий, неуловимый, стремительный рывок вперёд, навстречу удару. Его железный, налитый свинцовой тяжестью кулак с глухим, тошнотворным, влажным звуком впечатался точно под дых нападавшему, в солнечное сплетение. Амбал громко, утробно охнул, выронил бутылку, которая со звоном и дребезгом разлетелась на сотни осколков по грязному, залитому чем-то липким линолеуму, и грузно, как подкошенный, осел на пол, судорожно, со свистом хватая ртом воздух и не в силах вздохнуть.
Геннадий взревел диким, нечеловеческим голосом, опрокидывая табуретку и вскакивая на ноги. Рука его лихорадочно нырнула в карман штанов и выхватила оттуда выкидной нож. Тонкое, остро отточенное лезвие, блеснувшее в тусклом свете лампочки, хищно разрезало спёртый воздух. Он бросился на Дмитрия, целя остриём прямо в живот, надеясь одним ударом решить исход схватки. Вера инстинктивно, не в силах сдержаться, вскрикнула, но армейский опыт Дмитрия, въевшийся в кровь и плоть, сработал безотказно. Он мягко, почти танцующим движением ушёл с линии атаки, пропуская Геннадия мимо себя, перехватил его руку с ножом у самого запястья мёртвой хваткой и с силой, от которой жалобно, с отвратительным хрустом хрустнули суставы, вывернул её в неестественную, невозможную сторону. Геннадий взвыл от пронзительной, невыносимой боли, выронил нож, который со звоном покатился по полу. В следующее мгновение Дмитрий, не давая опомниться, мощным толчком швырнул уголовника лицом вниз на грязный, залитый стол, прямо в груду немытой посуды и объедков, и, прижав его голову к липкой клеёнке, высоко заломил покалеченную руку за спину, так что сожитель взвизгнул, захрипел и пустил слюни от боли.
— Ключ от комнаты, падаль! Живо, кому сказал! — прошипел Дмитрий ему в самое ухо, дыша тяжело, но ровно, ни на секунду не теряя контроля над ситуацией.
Пока мужчины боролись, пьяный, мутный морок в голове Людмилы мгновенно сменился животной, ледяной паникой. Поняв, что лёгкие, почти халявные деньги уплывают прямо из рук, она с диким, заливистым визгом бросилась в коридор, пытаясь заслонить своим тщедушным, дрожащим телом закрытую на ключ дверь комнаты, за которой, затаив дыхание, пряталась Ксюша.
— Не отдам! Не имеете права! Моя девка, моя! — заверещала она пронзительно, вцепляясь обеими руками в дверную ручку и повисая на ней. — В милицию сдам, в милицию! Воры! Помогите, люди добрые, грабят!
Вера, всю свою сознательную жизнь избегавшая любых конфликтов, любых столкновений, вдруг явственно почувствовала, как внутри неё, откуда-то из самой глубины, поднимается и закипает горячая, первобытная, всесокрушающая волна гнева. Эта опустившаяся, пропитая, потерявшая человеческий облик женщина посмела назвать её ребёнка, её кровиночку, свою единственную дочь — своим товаром, своей собственностью, вещью. Вера в два стремительных шага пересекла узкий, тёмный коридор. Она не стала тратить время на крики или пустые угрозы. Схватив растерявшуюся Людмилу обеими руками за ворот засаленного халата, она с неожиданной, просто невероятной для её хрупкого, изящного телосложения силой рванула женщину на себя, оторвала её от двери и с размаху швырнула в сторону старой, облезлой вешалки, заваленной тряпьём. Людмила жалобно ойкнула, запуталась ногами в куче брошенной обуви и одежды и тяжело, нелепо сползла на грязный пол, затихнув и только испуганно хлопая глазами.
— Только посмей, только посмей к ней прикоснуться! — Голос Веры, сорванный, хриплый, дрожал от едва сдерживаемой, кипящей ярости. Её васильковые глаза, казалось, метали настоящие молнии, а лицо, обычно такое спокойное и кроткое, пылало праведным, не знающим пощады гневом. — Я тебя своими собственными руками задушу, слышишь, тварь? За каждую её слезинку удавлю!
Продолжение: