Предыдущая часть:
Дмитрий молча вырвал листок из настольного блокнота, размашисто записал адрес и, даже не попрощавшись, взял Веру под руку, увлекая к выходу. Когда они вышли на улицу, холодный, пронизывающий ветер ударил в лицо, но Вера не почувствовала его. В её голове билось, пульсировало только одно слово, одно имя, подаренное чужими, незнакомыми людьми, но ставшее вдруг самым родным на свете.
— Ксюша, Ксенечка, — шептала она, садясь в машину и прижимая к груди драгоценный листок бумаги, словно величайшую святыню.
Мотор джипа взревел, разрывая тишину провинциальной улочки. Тёмно-вишнёвый автомобиль резво рванул с места, устремляясь навстречу почерневшему, свинцовому горизонту. Впереди их ждал Чернокаменск — мрачный, пропахший угольной пылью город, где им предстояло вырвать свою дочь со дна чужого, поломанного мира.
Чернокаменск встретил их удушливым, въедливым запахом угольной гари, который, казалось, пропитал здесь всё — воздух, стены домов, одежду прохожих. Этот промышленный город, затерянный среди чёрных, мрачных терриконов и беспрерывно чадящих заводских труб, напоминал огромную, незаживающую рану на теле измученной страны. Джип Дмитрия, сверкающий дорогой краской и хромированными деталями, медленно, словно нехотя, вполз в узкий, замусоренный двор дома номер двенадцать по Рабочей улице. Он смотрелся здесь дико и чужеродно, как инопланетный корабль, по ошибке приземлившийся посреди забытой богом городской свалки.
Дмитрий заглушил мотор и тяжело опёрся руками о руль, вглядываясь в унылый пейзаж за лобовым стеклом. Вера сидела рядом, не шевелясь, словно окаменев. Её лицо побледнело настолько, что казалось высеченным из белого мрамора — ни кровинки, ни единого намёка на румянец. Двор представлял собой поистине жалкое зрелище: покосившаяся, полуразвалившаяся деревянная песочница, давно превратившаяся в кошачий туалет; ржавый, проржавевший насквозь остов старых качелей, уныло поскрипывающий на пронизывающем ветру; и переполненные, давно не вывозившиеся мусорные баки, вокруг которых суетилась стая облезлых, голодных дворовых собак.
— Посиди здесь, Верочка, — тихо, но твёрдо произнёс Дмитрий, отстёгивая ремень безопасности. — Я сначала один схожу, осмотрюсь, узнаю, что там за люди, чем дышат. Нельзя нам с порога в бой бросаться, наломаем дров. Тем более что по закону мы пока для дочери — чужие люди, никто.
— Нет, Митя. — Вера решительно покачала головой, и в её голосе звякнул тот самый новый, стальной металл, который появился в ней после страшного признания матери. — Я пойду с тобой. Это моя дочь. Я не могу больше ждать в машине, не имею права.
Дмитрий внимательно, изучающе посмотрел в её полные решимости глаза, на это неожиданно твёрдое выражение лица и, коротко кивнув, распахнул дверцу. Они вышли в сырую, промозглую серость двора, ступая по размокшей земле, перемешанной с угольной крошкой. Возле крайнего подъезда, кутаясь в пуховую шаль поверх выцветшего, застиранного болоньевого пальто, стояла сгорбленная временем старушка. Она сосредоточенно, методично крошила чёрствый хлеб прямо на крышку канализационного люка, созывая к себе нахохлившихся, наевшихся сизых голубей.
Дмитрий уверенным, твёрдым шагом направился к ней. Он всегда умел располагать к себе людей, когда это было необходимо. Придав лицу спокойное, почти добродушное выражение, он вежливо поздоровался:
— Доброго здоровья вам, бабушка. А не подскажете, Лавровы в какой квартире живут? Нам бы Борису Ивановичу должок старый вернуть, да вот адресок подзабыли, номер квартиры вылетел из головы.
Старушка перестала крошить хлеб и настороженно, цепко оглядела высокого широкоплечего мужчину в дорогой, явно импортной куртке, затем перевела подозрительный взгляд на застывшую позади него Веру в элегантном пальто, так не вписывающемся в здешний унылый пейзаж.
— Лавровы? Сороковая квартира у них, на третьем этаже, — простуженным, сиплым голосом отозвалась женщина, недоверчиво поджимая бледные, тонкие губы. — Только должок ваш, мил человек, Борису уже не понадобится. На тот свет, чай, деньги не заберёшь, там другие расценки.
Вера, стоявшая чуть поодаль, инстинктивно подалась вперёд, едва сдержав судорожный, рвущийся из груди вздох. Дмитрий, сохраняя внешнюю невозмутимость, неторопливо достал из кармана пачку дорогих импортных сигарет, вытащил одну и, не прикуривая, задумчиво зажал её в пальцах.
— Вот оно как… — протянул он с деланным сожалением. — Беда какая. А давно это случилось?
— Да почитай, три года уж будет, — старушка, видимо, истомившаяся за долгие дни без общения, охотно пошла на контакт. — На шахте тогда завал был, породой его и присыпало. Хороший был мужик Борис-то, работящий, непьющий. Людмилу свою, жену, на руках носил, дочку приёмную, Ксюшеньку, баловал без меры: куколки ей всё покупал, платьица, книжки с картинками. Души в них не чаял.
Услышав имя дочери, произнесённое чужим, старческим голосом, Вера почувствовала, как земля привычно уходит из-под ног. Ей пришлось опереться рукой о влажную, шершавую, обшарпанную стену дома, чтобы не упасть. «Ксюша, Ксюшенька, моя девочка», — билось в висках отчаянным, болезненным пульсом.
— А теперь что же? — осторожно продолжил расспросы Дмитрий, незаметно пододвигаясь ближе к Вере, чтобы в любую секунду подхватить её, если силы оставят. — Вдова, выходит, одна дитё тянет?
Старушка пренебрежительно, с какой-то даже злостью махнула сухой, скрюченной рукой в вязаной варежке.
— Какое там тянет, милок! Спилась Людмила вусмерть. Как Бориса схоронила, так за стакан и ухватилась обеими руками. Сначала втихаря, по углам, а потом и вовсе стыд потеряла, последние мозги пропила. С работы, со швейной фабрики, её взашей прогнали. А год назад притащила в дом хахаля нового, Генку Косого. Тот отродясь не работал, по тюрьмам больше ошивался, чем дома жил. Страшный человек, глаза бешеные, дурные, кулачищи — пудовые, как молоты. Пьют теперь, не просыхая, с утра до ночи. Мы уж и в милицию не раз звонили, когда они там мебель крушили, драки устраивали. Да участковый наш, ленивый пёс, только руками разводит: бытовуха, говорит, никто же не убит пока, нечего и нос совать.
Вера зажмурилась, чувствуя, как каждое слово соседки вонзается в сердце раскалённой иглой. Её девочка, её маленькая, беззащитная кровиночка, всё это время жила в этом аду, среди пьяных криков, побоев и нищеты. Двенадцать долгих лет, пока она сама упивалась своим тихим, стерильным горем в уютном родительском доме, где пахло пирогами и сушёным укропом, её дочь терпела этот кошмар.
— А девочка? Как же девочка? — хрипло, срывающимся голосом спросила Вера, с трудом разлепив пересохшие губы.
— Ксюшенька-то? — Соседка сокрушённо покачала головой, и в её выцветших, слезящихся глазах блеснула неподдельная, искренняя жалость. — Ох, грехи наши тяжкие! Жалко девчонку, сил нет. Худенькая стала, как былинка, одни глаза остались. Ходит в обносках, в Бориных старых куртках, которые ещё от мужа остались, Генка этот, ирод, её почём зря колотит: то за водкой ночью пошлёт, в любую погоду, то просто так, под горячую руку, чтобы кулаки размять. Она, бедная, из дома бегает: то в подвале с котами ночует, то на чердаке от них прячется. Мы, соседки, подкармливаем её тайком, когда эти ироды засыпают или в запое валяются. Супчика горяченького нальём, пирожок сунем, хлебца с маслом дадим. Ну а что мы ещё можем сделать? Самим бы выжить в это время.
Дмитрий медленно, но с пугающей силой сжал челюсти, и желваки на его скулах заходили ходуном. Лицо его вмиг потемнело, став похожим на грозовую тучу. Ему до одури захотелось прямо сейчас, не медля ни секунды, взлететь на этот проклятый третий этаж, выбить плечом гнилую дверь и голыми руками разорвать этого уголовника на куски, чтобы брызги полетели во все стороны. Но рядом стояла Вера, и он чувствовал её напряжение, её страх, её отчаянную надежду, вложенную в него одного.
Старушка вдруг замолчала на полуслове, и её взгляд, полный внезапной тревоги, метнулся куда-то за спину Дмитрия, в сторону тёмной арки, ведущей на соседнюю улицу.
— Вон она, бедолага, идёт, — тихо, почти шёпотом пробормотала женщина, втягивая голову в плечи и торопливо отступая в спасительную тень подъезда. — Опять бутылки сдавать ходила, видать. Деньги иродам своим на похмелье собирает.
Вера резко обернулась, словно её ударили током. И в ту же секунду время вокруг неё остановилось, замерло, превратившись в тягучую, бесконечную субстанцию. Все звуки окружающего мира — шум дождя, отдалённый гул машин, лай собак — слились в один сплошной, гудящий вакуум, сквозь который не пробивалось ничего, кроме стука её собственного сердца.
Со стороны арки, устало шаркая стоптанными, явно не по размеру, мужскими ботинками по мокрому, блестящему асфальту, медленно брела девочка. На ней была огромная, длинная, не по росту, брезентовая куртка с чужого плеча, перехваченная на тощей талии какой-то грязной бечёвкой. На голове криво сидела растянутая, бесформенная вязаная шапка, из-под которой выбивались на свет тонкие, тусклые, давно не мытые светлые прядки. В руках ребёнок с трудом, через силу, тащил тяжело звенящую авоську, доверху набитую пустыми стеклянными бутылками. Девочка шла, низко опустив голову, всем своим существом словно пытаясь стать незаметной, привычно прячась от возможных ударов и окриков.
Вера перестала дышать. Её тело вдруг налилось невыносимой тяжестью, ноги стали ватными, но какая-то неведомая, первобытная, материнская сила неудержимо потянула её вперёд, наперекор всему. Она сделала один неверный, дрожащий шаг навстречу, второй. Услышав звук шагов, девочка вздрогнула всем телом, словно от удара, испуганно вскинула голову и замерла на месте. У Веры подкосились ноги, и она едва удержалась, чтобы не упасть на колени прямо в эту грязь.
Из-под грязной, съехавшей набок шапки, с перемазанного угольной пылью, осунувшегося, заострившегося личика на неё смотрели глаза. Огромные, испуганные, затравленные, с затаённой болью дикого зверька, который привык ждать только плохого. Но эти глаза были такими до боли знакомыми, такими родными, чистыми, пронзительно-васильковыми, что у Веры перехватило горло спазмом. Это были её собственные глаза, и глаза Дмитрия. Их общие черты, чудом соединившиеся в этом маленьком, измученном, забитом жизнью человечке, стояли сейчас перед ней и смотрели с недоверчивым испугом.
Девочка часто заморгала, с недоумением и настороженностью разглядывая красивую, ухоженную, хорошо одетую женщину, которая вдруг застыла посреди грязного, замусоренного двора, глядя на неё с таким невыносимым, разрывающим душу отчаянием. Грудь Веры разорвал беззвучный, неслышный никому крик. Ей безумно захотелось броситься к ней со всех ног, упасть перед ней на колени прямо в холодную жижу, прижать к себе это худенькое, дрожащее тельце, защитить от всего мира, завыть в голос, закричать так громко, чтобы оглох и провалился сквозь землю весь этот проклятый, серый, угольный город. Она уже непроизвольно потянулась руками вперёд, губы разомкнулись, чтобы выкрикнуть имя, которое она так долго, столько лет берегла в самом сердце.
Но в то же мгновение сильные, горячие руки Дмитрия обхватили её за плечи, намертво прижимая к себе. Он перехватил её отчаянный порыв, силой, но бережно удерживая на месте, не давая сделать этот неверный шаг.
— Тихо, Верочка, тихо, родная моя, — зашептал он ей в самое ухо, лихорадочно гладя по вздрагивающей, напряжённой спине. — Не сейчас, слышишь? Нельзя так сразу. Мы её напугаем до смерти, она же сбежит отсюда как дикий зверёк, забившись в какую-нибудь щель. Или этот подонок сверху увидит нас из окна и поймёт всё. Надо всё сделать с умом, хитро, осторожно. Мы заберём её, клянусь тебе, жизнью своей клянусь, что заберём, но не здесь и не так, сгоряча.
Вера закусила губу до крови, до солоноватого, металлического привкуса во рту. Она зажмурилась изо всех сил, утыкаясь лицом в жёсткую, пахнущую дорогой кожей куртку Дмитрия, и крупная, неудержимая дрожь сотрясла всё её измученное тело. Дмитрий был прав, тысячу раз прав, иначе нельзя.
Девочка, бросив на них последний настороженный, полный недоверия взгляд, покрепче перехватила свою звенящую авоську и, по-стариковски сутулясь, быстро, почти бегом, юркнула в тёмный, зловонный зев подъезда. Тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась за ней, глухим ударом отрезая их дочь от всего остального мира и оставляя её наедине с теми чудовищами, что ждали её наверху.
Но теперь всё изменилось бесповоротно. Теперь у самого порога этого проклятого ада стояли те, кто готов был разорвать глотку любому, кто посмеет лишь косо посмотреть в сторону этих бездонных васильковых глаз.
Салон тёмно-вишнёвого джипа казался сейчас единственным безопасным, тёплым островком посреди этого серого, промозглого, пропахшего угольной гарью и безысходностью мира. За тонированными стёклами продолжал безнадёжно накрапывать мелкий, нудный дождь, смывая последние следы стоптанных ботинок Ксюши с грязного, разбитого асфальта. Вера сидела, откинувшись на кожаный подголовник, и дышала тяжело, прерывисто, со всхлипами, словно после долгого, изнурительного бега, когда лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Перед её мысленным взором безостановочно, словно заезженная киноплёнка, кадр за кадром, прокручивалось испуганное, перемазанное угольной сажей личико дочери, эти огромные, не по-детски затравленные васильковые глаза, полные животного страха и недоверия.
— Митя, я не смогу уехать отсюда без неё, — голос Веры дрожал, срываясь на отчаянный, беспомощный шёпот. Она резко повернулась к нему, порывисто схватив за руку, вцепившись в неё мёртвой хваткой. — Ты понимаешь? Каждая минута, каждое мгновение, пока она там, с этими чудовищами, с этим… этим зверем, сводит меня с ума! Я чувствую это кожей! Мы должны немедленно пойти в милицию, в опеку, куда угодно! Они же издеваются над ребёнком, они её убьют рано или поздно!
Дмитрий медленно, успокаивающе накрыл её ледяные, дрожащие пальцы своей широкой, горячей ладонью и тяжело, со свистом вздохнул, глядя прямо перед собой на мокрую, унылую стену дома. Его резкий профиль, освещённый тусклым, болезненно-жёлтым светом единственного уличного фонаря, казался сейчас высеченным из тёмного, неподатливого камня. Белый шрам на щеке выделялся особенно отчётливо, пульсируя от напряжения.
— Верочка, послушай меня очень внимательно, родная, — заговорил он наконец, мягко, но с той особой, непререкаемой убедительностью в голосе, которая не оставляла места для пустых иллюзий. — Ты же сама видишь, что сейчас в стране творится. Полный бардак и раздрай. Законы не работают, милиция занята только тем, что крышует ларьки да разбирается в бандитских разборках. До сирот и брошенных детей никому нет абсолютно никакого дела, ни одной живой душе. Если мы пойдём официальным путём, начнутся бесконечные проверки, комиссии из зачуханных тёток, которые только кофе начнут пить и бумажки перекладывать. Суды, лишение родительских прав — это месяцы, Верочка, долгие, изматывающие месяцы ожиданий, унижений и пустых разговоров.
Вера испуганно, до боли распахнула глаза, с ужасом осознавая страшную, циничную правоту его слов.
— За это время этот уголовник, который там сейчас сидит, — продолжал Дмитрий, чеканя каждое слово, словно вколачивая его в сознание, — может сделать с ней всё, что ему в его пьяной башке взбредёт. И никто не почешется. Нам нельзя так рисковать, родная. Не имеем мы права. Наш единственный и самый верный, самый быстрый шанс — это вот они. — Он кивнул на конверт. — Деньги. Быстрая, чистая сделка без лишних свидетелей.
— Ты хочешь… купить её? — выдохнула Вера, и в её голосе смешались животный ужас перед самим словом и отчаянная, почти безумная надежда, что это сработает.
— Я хочу купить её свободу, — твёрдо поправил Дмитрий, осторожно доставая из внутреннего кармана куртки плотный, туго набитый, перетянутый аптечной резинкой конверт. — Отказ приёмной матери сыграет нам только на руку. Если эта Людмила, мать её, добровольно, своей рукой, напишет бумагу об отказе от ребёнка и передаче опеки, да подкрепим мы это дело хорошей, очень хорошей суммой наличными, — он слегка встряхнул конвертом, — мы сможем забрать Ксюшу отсюда уже сегодня. Прямо сейчас. Завтра же с утра я найму лучшего нотариуса, какого только смогу найти в этом городе, подниму нужных людей в опеке, дадим на лапу, кому положено, — и оформим всё по закону, чисто, без сучка без задоринки. Но забрать девочку из этого ада мы должны сегодня. Промедление смерти подобно.
Вера закрыла глаза и молча, обречённо кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная, обжигающе горячая слеза. Ради того, чтобы наконец обнять своего ребёнка, прижать к груди это худенькое тельце, она была готова сейчас не только заплатить любые деньги, но и спуститься ради неё в самое пекло, в самую преисподнюю.
Они вышли из машины и шагнули в промозглую, пронизывающую сырость двора, в этот запах безысходности. Тёмный подъезд встретил их удушливой, тяжёлой вонью — смесью застарелой кошачьей мочи, прелых тряпок и дешёвого, сивушного табака. Ступени были выщерблены, кое-где проломлены, стены сплошь исписаны матерными словами и покрыты чёрными, закопчёнными пятнами от подожжённых спичек и зажигалок. Вера в своём элегантном, чистом шерстяном пальто, в начищенных туфлях казалась здесь прекрасным, но до жути неуместным, потусторонним видением, случайно, по ошибке судьбы забредшим в это царство теней и мрака.
Продолжение :