Моя жизнь в МК

Это была именно жизнь, а не работа, поэтому я пишу именно так, а не иначе.

Читать этот текст людям, которые время от времени выдают приговор "многобукв", сразу советую - проходите мимо. И еще раз удивлюсь тому, что существуют люди, которым выдали аттестат зрелости, несмотря на то, что они книжек не читали. Для которых любой рассказ Чехова (не претендую, но не могу не сказать) - многобукв", а Толстой, стало быть, недосягаемо много.

Я собрала здесь все кусочки своих воспоминаний о работе в МК, которые написала специально в 100-летию газеты. Они там были разбросаны по разным номерам. Но если я и здесь их разобью, мне напишут - трудно искать, зачем разбили.

Так что лучше скопом.

Заметки я свои тогда не завершила. Поставила точку, многое оставила на "потом", если случится.

И вообще задачу свою видела в том, чтобы описывать не свою судьбу, а упомянуть к юбилею максимально большое количество людей, которые во времена моей молодости делали газету "Московский комсомолец".

Я пришла туда юной школьницей, и смотрела на них, как на небожителей.

Некоторых так никогда и не увидела, но когда писала эти заметки, нашла у себя в архиве папку рукописных отчетов с комсомольских собраний редакции (была секретарем, бережно хранила).

Небольшую часть их выложила (и здесь они тоже будут). И вы увидите не только то, как проходили такие собрания в газете во времена, когда я сама пешком под стол ходила, но и встретите неожиданные имена - например, Андрея Орлова, который нынче показал себя последним подонком в отношении Родины, а тогда был молодой звездой после совместной публикации с Андреем Васильевым (ныне иноагентом), прошедшей службу в советской армии (да-да), переживавшей потерю комсомольского билета.

Я даже его заявление о пропаже нашла. Процитирую. Умилитесь.

И помните - воспоминания были написаны и опубликованы в 2019 году.

***

Выложить все это здесь и сейчас меня заставили не столько бесконечные упреки в том, откуда я "родом" вся такая вышла, но и недавний вопрос в соцсети: "А вы Хинштейна знали?"

Да, конечно. Он пришел в редакцию корреспондентом, когда я уже в начальниках ходила. Характер у Саши заборист и непрост. Но, думаю, отдельные его качества сильно пригодились и пригодятся еще в Курской области. Я прямо порадовалась, когда узнала о назначении. Подумала - о, злодеям мало не покажется.

Против другого страшного клиента 90-х мы с Хином были по одну сторону баррикад. Но наш противник даже в 2020-м году был окружен толпой союзников и поклонников, поэтому шесть лет назад мне пришлось написать о нем довольно аккуратно.

Он и сейчас в Москве.

***

Некоторые эпизоды я вспоминала в отдельных публикациях на Дзене, может, вы их узнаете. Но большей частью они собраны все-таки здесь.

Второй мотив, который заставил меня их собрать и показать: если вы наберете мое имя и фамилию, сеть вам выложит такое:

Не верите, что такое гуляет на просторах Вселенной?

Откройте ЭТО. Убедитесь.

Знать не знаю, кто такой Орлов и где он все это взял.

***

Но во мне сразу взыграло ретивое, как у любого человека, не без боли переступившего порог в 60 лет.

Юрий! В 1952 году меня еще в проекте у родителей не было. Даже моя старшая сестра еще не родилась.

В 1969 году я училась в начальных классах школы №203 имени Героев-Североморцев.

Я никогда не работала в "Комсомольской правде". Там вышла одна-единственная моя заметка, как это случилось, я в воспоминаниях призналась.

На журфак сразу после школы я не поступала, на дневном отделении учиться мне было технически некогда - работала 24/7.

Перечисленных книг не писала.

Если бы Наталья Александровна Дардыкина увидела, что кто-то, кроме нее, заведовал в те годы отделом культуры МК, у нее случился бы инфаркт.

Про главного редактора вообще молчу.

Замом была, да. Вообще прошла все ступени служебной лестницы.

Главредом по привычке поставила шефа и в первом номере газеты "В Новом Свете" в городе Нью-Йорке в марте 1995 года, куда, как сейчас подозреваю, меня сослали люди, которым я очень мешала. Но он прилетел, посмотрел и настоял на моей фамилии, сказав, что к тому, что видит, имеет мало отношения.

В июле 1996 года, вернувшись из США, я собрала вещи и покинула место, которое было и пожизненно останется моей судьбой, навсегда.

Меня помнят те, с кем мы начинали и продолжали. Я продолжаю числиться в редакционных списках. Как память, история и человек, к которому всегда можно обратиться.

Хотя бы для того, чтоб я начертила пару формул.

Других преференций и возможностей у меня нет. Поэтому писать мне с просьбой, как в прежние времена в отдел писем, не стоит. Сейчас в помощи часто нуждаюсь я сама.

Ну да ладно.

В общем, для тех, кто не разучился читать. И кому интересны аромат того времени и внутренняя кухня редакции МК.

***

Дежурка и свежие головы: как работал "МК" в семидесятые

Журналистов в газете было немного, и жили они не сахарно

В прежней редакции имелись уникальные документы времени, которые в свое время никто не оценил, поэтому вряд ли они уцелели. В штабе выпуска газеты - маленькой комнате под названием "дежурка", где ежедневно отчаянно боролись с действительностью дежурный редактор и заместитель ответственного секретаря, отвечающие головой за выпуск очередного номера, - лежала амбарная книга, куда эти несчастные должны были заносить все события, постигшие мир и редакцию за текущие сутки.

Я в юбочке, в брюках журналистка Тоня Глущай, справа водитель нашего дребезжащего Уазика. Мы сотрудники сельского отдела, он же областной, приехали в дальний уголок родного Подмосковья.

Для тех, кто провинился - опоздал на "уточниловку", которая проходила ровно в десять утра и ни минутой позже, не огласил "весь список, пжлста" материалов, идущих в номер от конкретного отдела редакции, вообще натворил чудес в течение дня, эта книжка становилась настоящим кондуитом.

Одна строчка от руки в дневнике происшествий могла вызвать экстренный сбор редколлегии, по итогам которой сотрудника ждала кара - от выговора до увольнения. В зависимости от масштаба проступка.

Ах, если бы найти сегодня все бесценные фолианты, на страницах которых дежурные редакторы и свежие головы (сотрудники, приступавшие к отлавливанию ошибок в шесть вечера) изливали душу в самой непринужденной литературной форме - стихах, прозе, выражениях близких тому, что нынче называют обсценной лексикой!

Вся история газеты, ее мятежный творческий дух, царивший несколько десятилетий прошлого века, когда велись эти журналы времени, встали бы перед армией читателей в полный рост.

В особенный отрыв на страницах кондуита уходили "свежие головы" - а это были акулы пера, каждый день сменявшие друг друга по ежемесячному графику.

Особенно яркими были их откровения в те ночи, когда благодаря потоку новостей, приходивших из главных штабов партии и правительства, приходилось засиживаться в дежурке до самого утра.

Вместо того чтобы разговаривать с привидениями - а больше никого на третьем этаже и не оставалось, - они вели творческий диалог с кондуитом, оставляя на его страницах сгустки накатывавших эмоций.

У меня под рукой драгоценных документов нынче нет, но, закрывая глаза, я снова и снова вижу эти потрепанные страницы. И даже помню пару-тройку эмоциональных всплесков:

Конференция, конференция...

У меня от тебя инфлюэнция!

Это отклик на какой-нибудь форум, затянувший выход номера часов до пяти утра.

Шедевр, автору которого я отдала бы все премии мира за самое точное выражение чувств людей, день ото дня пребывавших в дежурке в чудовищном стрессовом режиме:

Мука перемелется в мукУ,

Вывезут газетные страницы,

И увидят новую МКу

Сонные читательские лица.

Несмотря на наличие поэтов в штате редакции, газета выходила все же в прозаическом варианте.

В 70-е на полосе "Сверстник", странице для старшеклассников, время от времени появлялись стихи, которые школьницы вырезали и клеили или просто переписывали в тетрадки. Некоторые помню наизусть.

Стихов Нины Стожковой, с которой мы познакомились в редакции позже, увы, не помню. Она уже вовсю писала прозу жизни в отделе не для школьников, но ее веселый, простодушный нрав и вечная неугомонность со временем взяли свое, и сегодня бывшая корреспондентка "МК" - детская писательница, сценарист, автор детективных романов.

Почему-то в Википедии указано, что Стожкова - ее творческий псевдоним. Но передо мной лежит черно-белая фотография юной Нины - с ее привычной бесшабашной улыбкой - среди воспитанников нашего подшефного детского дома, что жил тогда на Красной Пресне. И какая из нее Грозова?

Не зря журналисты и писатели редко берут в загсе фамилии своих будущих семейных половин. Она взяла. Но для меня Нинон (так часто называли ее в нашем длинном коридоре) навсегда останется Стожковой. И я никогда не забуду первого задания в отделе комсомольской жизни г. Москвы, который попросту называли городским.

Школьная тематика резко перестает интересовать человека в 17 лет, и я поехала на взрослое дело - целый день каталась в кабине водителя трамвая из депо имени Апакова и сделала бойкий репортаж. Еще не понимая, как пишут о рабочей молодежи, страшно переживала, что текст не пройдет.

Нинон встретила меня в коридоре своей обычной жизнерадостной улыбкой и сказала: "Ну ты, того, нормально написала. Я там только пару слов поправила".

Журналистов в газете было немного, и жили они не сахарно. Основную массу составляли люди, получавшие только гонорары. План составлял 1200 опубликованных строк в месяц. И то, что могло сильно попасть за невыполнение нормы, было не самой страшной бедой. Молодые честолюбивые люди, рвущие жилы на тяжкой журналистской ниве, тоже иногда хотели кушать. Чтобы заработать право быть зачисленным на полставки, которая составляла 65 рублей, нужно было реально надорвать пупок, печатаясь каждый день чуть ли не на всех четырех полосах.

Помню, в свое время мне даже со спортивного марафона, от которого была страшно далека, довелось заметку написать в такой период.

И так рвались к следующей ступени бытия в газете все. По крайней мере, во времена справедливого управления процессом.

Когда тебе объявляли о долгожданном переводе, ты падал замертво и минимум полгода ненавидел даже вид и звук пишущей машинки. Новые нормы (1000 своих и 800 отредактированных строк под названием "отработка") шли под откос, через полгода тебя грозили снова вернуть на гонорар, ты подскакивал и мчался оправдывать ожидания. Это жуткое состояние выжатого до последней клеточки лимона называли "синдром полставочника". Когда болезнь получила название, ее начали даже признавать и прощать - но только в отношении особо одаренных сотрудников, за которых редакция всегда держалась двумя руками.

Так вот Нинон в 1976 году была полставочницей, а я - ее "отработкой". Хотя уже работала в редакции. Но еще не корреспондентом.

***

Одно стихотворение Стожковой неожиданно нашла недавно в своем архиве - на старой пожелтевшей "собачке" (для миллениалов - титульный лист материала, сдаваемого в печать). Знаю, брак, изменивший ее фамилию на Грозову, оказался не самым счастливым. Но стихотворение, напечатанное на полуслепой редакционной машинке, и сейчас бьет в самое сердце.

Мне снится сон, что мужа моего

Призвали на войну военврачом.

Вот мы стоим. Ему всё нипочем.

А я вокруг не вижу ничего.

Оркестр играет марш в который раз,

У дирижера — мокрая спина.

Да, это он! Но на земле война —

Не время вспоминать десятый класс.

Не место узнавать невдалеке

Учителя, седого, словно дым,

И тех, кто нынче строится за ним,

Тепло родной руки зажав в руке.

Мне снится черно-белый страшный сон,

Что всех, кого любила в жизни я,

Объединил, как центр бытия,

Старинный марш прадедовских времен.

Что женщины стоят лицом темны,

А листья все летят с деревьев прочь...

Придет ли наконец такая ночь,

Когда не будут сниться эти сны?

***

UPD: после выхода газеты с этой частью воспоминаний Нина нашла мой телефон, позвонила и поблагодарила за публикацию. Она лежала в больнице - операция на сердце. Врачи прочли. И отнеслись к ней сразу с особым вниманием и трепетом.

***

ВСЕ МОГЛО БЫТЬ ИНАЧЕ

В пятом-шестом классе я не подозревала о существовании газеты "Московский комсомолец".

Ассортимент изданий был не так велик, как сейчас, но многие, в том числе и "МК", выходили не по своей воле ограниченным, лимитированным тиражом.

Помню, как поразили меня в свое время строчки интервью Юрия Трифонова, которые увидела в те годы, когда его имя гремело на всю страну.

"Что вы считаете главным событием вашей творческой жизни?" -
на этот вопрос из своего, как оказалось, последнего интервью,
напечатанного в "Литературке" в марте 1981 года, Юрий Трифонов ответил:

"Появление в газете "Московский комсомолец" моего первого рассказика.
Это случилось в 1947 году".

Я, конечно, куда более скромный труженик пера, но, к своему изумлению, помню час и место, где узнала о газете, ставшей в дальнейшем моей судьбой. Одноклассница Таня Гольцева чуть не треснула меня портфелем по голове, когда мы возвращались домой из школы.

Она сделала круглые глаза и закричала: "Какая "Комсомолка"? Ты что, обалдела? Есть только одна газета, которую нужно читать".

С коллегами Ольгой Бакшеевой и Леночкой Шадровой в пресловутой "дежурке. Дух времени и редакционной атмосферы в полный рост.

И с тех пор я читала ее буквально запоем. Мало того, я почему-то нахально решила, что и сама могу туда что-то написать.

Вспоминаю об этом малозначимом в мировом масштабе факте, потому что, с трепетом отправив по почте письмо с заметками, накарябанными детским почерком на листках из школьной тетради, я получила ответ из редакции!

В толстенном конверте! Храню его до сих пор. Показываю тем, кто не верит, что так бывало.

Процитирую отрывки, потому что сотрудница отдела писем "МК" написала мне убористым почерком целых 5 (!) страниц.

Изучая содержание, важно помнить, что это происходит в начале 70-х годов прошлого века.

"Извини, что заставляю тебя разбираться в моих каракулях, но письмо, вероятно, будет немаленькое, а в машбюро очень много работы. Так что из сочувствия к нашим машинисткам потерпи.

Сначала официальное сообщение: твои материалы передала в отдел учащейся молодежи, потому что у нас четко разделена тематика отделов и без их ведома материалы на школьные темы не проходят. Кроме того, там работают умные, внимательные люди. Не думай, что я поленилась поработать с твоими заметками. Напротив - мне было очень приятно познакомиться с тобой. Но цель-то в том, чтобы помочь, а здесь "учмол" сильнее меня.

Если тебе будет интересно (Карл! Она еще спрашивает!), выскажу свое мнение по поводу того, что ты прислала".

Далее шел подробный разбор моих творческих дерзаний. Потом, почти без всякого перехода, - о человеке, имя которого я услышала впервые именно из уст скромной сотрудницы "МК":

"Недавно мне попался кусочек автобиографии П. Флоренского. Это человек универсальных знаний: один из создателей плана ГОЭЛРО, талантливый инженер, преподаватель курса "Анализ пространственности в художественных произведениях", профессор Высших художественных мастерских (ВХУТЕМАС), лингвист, иконограф и т.д. В 1937 году его арестовали. Он умер очень скоро где-то в Сибири в концлагере. Так вот, в журнале «Прометей» (№ 9, 1972 г.) я прочитала его воспоминания о раннем детстве, о том, как он еще мальчишкой воспринимал море. По-моему, это сплошная музыка... Вот тебе в подарок кусочек".

И - целая страница от руки, убористым почерком переписанная специально для меня. Кусочек из Флоренского.

Под конец же, когда я была почти оглушена обрушившимся на меня внезапным вниманием, корреспондент газеты «Московский комсомолец» Галина Лаврушина еще и постаралась сгладить впечатление от замечаний, которые сделала моим заметкам:

"Ты мое письмо прими к сведению, но особо на него не ориентируйся, так как оно очень субъективное. К тому же я человек грубоватый: если нечаянно обидела - извини. Всегда буду рада получить от тебя письмо. Если захочется поговорить о чем-то, пиши. Как смогу, отвечу".

Получить сейчас подобное письмо из какой-либо редакции - даже представить себе невозможно!

А между тем загадочная Галина, которую мне так никогда и не пришлось увидеть воочию, невольно сподвигла купить книгу, которая стала для меня первым учебником журналистики. Я чудом увидела ее на полке магазина, полистала и прижала к сердцу на долгие годы.

Это был сборник статей и писем Александра Твардовского в бытность его главным редактором "Нового мира". Сколько точных и интересных замечаний он в легкой и остроумной манере делает авторам! Писатель, поэт, главный редактор, занятой человек, а тоже пишет, не жалея себя и времени, длиннющие послания читателям и авторам журнала.

Недаром в те годы была придумана мера стойкости журналиста - "один твард".

И еще один урок из письма Галины мне запомнился на всю жизнь. Корреспондент отдела писем оценивала мою заметку об отце, в которой я описывала, как наблюдаю его у телевизора, когда показывают встречи однополчан, нашедших друг друга после Великой Отечественной.

Он ушел на войну из алтайской тайги, прошагал пол-Европы, расписался штыком на рейхстаге и остался военным навсегда. Ему очень хотелось найти боевых товарищей, но тогда это было непросто. И я увидела слезы на глазах у человека с иконостасом боевых наград на парадном мундире.

Сотрудница "МК" призвала меня тогда беречь чувства близких. Всегда думать о том, как они отнесутся к каждому слову, вынесенному на общественное обозрение. Привела пример: однажды она в статье дала описание девушки, из которого вытекало, что та, осторожно говоря, не красавица. Героиня статьи была уязвлена и обижена.

"До сих пор не могу себе этого простить. Женщины и так болезненно переносят разговоры о своих несовершенствах, а тут их еще и размножили 50-тысячным тиражом.

Не хватило мне такта и чуткости".

***

Вешки: как работал "МК" в семидесятые

Вселенная под названием "Московский Комсомолец"

В тех же амбарных книгах, дневниках дежурных по номеру, я увидела и запомнила на всю жизнь еще четыре строчки.

"Неправильная" цитата стихотворения Саши Аронова.

У него последняя строфа:

Уж новый выпуск, новый лидер,

И равнодушно-молода -

Газете что? Газета выйдет.

Вот мы не выйдем —

кто когда.

А строки в редакционном журнале, написанные ночью чьей-то усталой рукой, звучали так:

Газете что? Газета выйдет.

Вот мы не выйдем —

Никогда.

Журналист написал это в конце дежурства. Или в конце своего пути в газете. Потому что, уйдя отсюда, уйти на самом деле невозможно. И тот, кто прошел через эти стены, остался в них навсегда.

Существует Вселенная под названием "Московский комсомолец". В ней множество планет. На каждой кипит своя жизнь. Населяющие ее обитатели как две капли воды похожи на жителей второй, третьей, четвертой... И события на всех вроде совпадают.

Но на каждой планете свой сценарий, как в старом французском фильме "Супружеская жизнь" (где одна серия - точка зрения Жан-Марка, а другая - Франсуазы). Своя, единственно правильная правда. И ни одна планета никогда не изменит свой путь. И двух одинаковых вы там не найдете.

В той Вселенной живы все те, кто входил в "МК" на протяжении века. Без исключений.

Я вспоминаю тех, с кем так или иначе в ней соприкоснулась. Независимо от того, через какие острые тернии мы продирались когда-то. Забыв о черных списках, войнах и неприятии друг друга, о баррикадах, на которых мы сегодня жестко стоим по разные стороны.

Прошлое, увы, не может примирить всех со всеми. Но чем дальше оно уходит, тем чаще прожектор времени выхватывает в темной бездне истории светлые островки.

***

Отрадно, что постепенно обретают краски белые пятна в истории газеты. Раньше никто не мог толком объяснить причины перерывов в выходе издания. Сегодня стоит только захотеть...

Но есть и то, что уходит безвозвратно.

Недавно поняла, что совершила жестокую ошибку, выбросив старые телефонные книжки. Избавилась, потому что некоторые уже слишком больно листать.

Но, взявшись за эту рукопись, вспомнила, что в одной из них были все имена, телефоны, адреса родственников наших журналистов, погибших на Великой Отечественной войне. Полный список.

Когда-то была традиция собирать их в канун 9 мая у нас в редакции.

В кабинете главного редактора устраивали чаепитие, расспрашивали, у кого как идут дела, невольно отчитывались перед гостями за наше настоящее, рассказывая, чем дышит газета сегодня.

Им были очень дороги и нужны эти встречи. Я помню, как они говорили о том, что благодаря этим майским посиделкам они чувствуют себя членами нашего молодого коллектива. И тогда за общим столом как будто бы сидели с нами те, чьи имена высечены золотом на белой мраморной доске, которая встречала всех на входе в редакцию.

Не успела погрустить о невосполнимом, как среди своих семейных писем увидела три открытки. От вдовы Вадима Белова.

"С Новым годом! Милая Наташа, поздравляю всю твою семью!
Благополучия, счастья, удачи во всех делах. Спасибо за знакомство и
помощь с "Московским комсомольцем". Варвара Александровна".

"Поздравляю с Весной! Хорошего отдыха, веселого, интересного с новыми впечатлениями для вдохновения".

"Милая! Славная Наташа! Поздравляю с самым Великим праздником Победы, благодаря которой мы живем. Очень благодарна за участие в памяти моего мужа Белова Вадима, бывшего вашего коллеги до 1945 года. Ваш материал, напечатанный 9 мая 1985 года в "Московском комсомольце", заслуживает большой награды. Спасибо от нас".

Все поняли, что не для красного словца в свой адрес я привожу здесь тексты этих открыток?

Помнила, что приходил на наши встречи и сын одного из наших погибших. Он был очень эмоционален, наши разговоры по душам были важны для его семьи, его детей. Все вместе мы думали, что традиция будет жить вечно.

А сегодня не могу найти его имя.

Но есть Бог на свете. Попалась на глаза визитница "МК" с кучей ненужного хлама внутри. Но на сей раз я не спешила избавиться от содержимого.

И вот настоящее чудо - скромный, без прикрас белый прямоугольничек. "Госкомиздат СССР. Васильев Валентин Николаевич". Конечно же, это он, сын нашего героя!

Я вижу его имя, слышу наши разговоры, я словно бы вернулась в то время, когда мы все были так искренне нужны и дороги друг другу.

И снова дежурка.

***

В 90-е годы майские праздники выглядели совсем иначе. Один из них я встретила за океаном.

И когда недавно в связи с другими событиями написала о нем в соцсети, первый же читатель констатировал: "Внезапно понял, как скучно я живу".

Ну что ж - соотнесите себя с теми событиями.

Блуждающее интервью

"Май 1996 года был переполнен событиями под завязку. Собственно, я привыкла так жить.

Второй год мотылялась из Москвы в Нью-Йорк и обратно, поскольку в Штатах вела проект "МК" - газету "В Новом Свете".

А тут еще со мной прилетела съемочная группа третьего канала (ныне ТВЦ). И нам удалось договориться об интервью с Еленой Соловей, которую в России тогда потеряли из виду.

Сломя голову я мчалась в нашу редакцию (мы делили помещение с французами на углу Бродвея и 46-й West - в самом сердце Манхэттена, на Таймс-сквер) с чудовищного мероприятия под названием deposition. Это такие досудебные встречи спорящих сторон - вынос мозга и провокации, которые я в очередной раз в полном объеме получила от редактора газеты "Курьер", воровавшего лучшие публикации российских газет.

В самом начале предупредила участников сходки, что через два часа уйду - интервью с кинозвездой, вылет телегруппы в Москву в три часа дня.

И вообще - сегодня 9 мая!

Но для американской стороны это не значило ровным счетом ничего.

Актриса уже пришла в редакцию. И я впервые увидела ее живьем. Небольшая редакция на долях с французами, где нам принадлежала разве что четверть пространства, - неважное место для съемки. Но времени не было. Тем более Елена сразу предупредила: она уже выбрала автобус, на котором ей нужно вернуться в Нью-Джерси, а до 42-й улицы, где автовокзал, еще нужно добежать.

Чувствовала она себя скованно. Я эгоистично переодевалась для съемки в платье, от которого сразу протащился оператор. Елена приехала в скромной светлой блузке с небольшим, увы, пятнышком на видном месте. Усталая, молчаливая. Отвыкшая от микрофонов, камер и толп поклонников.

Но я осознаю все это потом.

Пока я переваривала свое хмурое утро. Прикидывала, не опоздают ли телевизионщики на самолет...

И позволила себе истерический вскрик из-за угла - не могла бы Елена снять трубку. Телефон звенит на весь офис, а я полуголая...

- Я не говорю на английском, - почти прошептала актриса голосом рабы любви.

Вот здесь я уже начала настраиваться на разговор. Звезда уехала в 1991 году. Пять лет в Штатах. Язык не пошел. Машину не водит, а жить в ее "поселке" с неразвитым общественным транспортом - значит, оказаться на острове. А если неподалеку нет еще и русской комьюнити - вообще тоска.

Так по ходу разговора и оказалось. Почти каждый ответ на любой вопрос Елена начинала оборотом:

- Наташа, ну как вы не понимаете!

Второй год, окунаясь с головой в среду русскоязычных эмигрантов, я слышала эту фразу не раз. И мне всегда казалось - то, что следует за ней, люди говорят не столько мне, сколько самим себе.

Накануне мы снимали апокалипсическое зрелище - праздник ветеранов Великой Отечественной войны в честь Дня Победы в ресторане на Брайтон-Бич. И большую часть времени нам пришлось отдать выстроившимся в длинную очередь старикам, награды которых ослепили даже камеру.

Все, как один, обращались к однополчанам по ту сторону океана. И начинали свою речь почти одинаково:

- Вы не подумайте... Я никого не предал! Почему я здесь? Так жизнь сложилась...

Проглатывая комки в горле, мы не выключали камеру, пока не выслушали всех. Хотя понимали - монтаж все сплющит.

Елена тоже говорила про жизнь. Про семью и детей, ради которых она в Америке. Да, кино не хватает, но есть семья. Да, с друзьями не очень - ведь даже с соседями сложно пообщаться. Без языка-то... Но дети рядом. У них другое будущее.

Кто поздравил в этом году с днем рождения? Только Никита позвонил. Без фамилии понятно - какой.

Было очевидно, что она постепенно смиряется с потерей актерской профессии. Мы были на одной тусовке театра "Блуждающие звезды" Александра Журбина. К сожалению, выглядела та довольно местечковой и иной быть не могла. Проект Журбин впоследствии закрыл. Не только потому, что не видел себя режиссером, - ему хотелось работать на широкую аудиторию, но вырваться за пределы узкого круга эмигрантов так и не удалось.

Зато подарил редкие минуты счастья нашим любимцам, устроив бенефисы Елене Соловей и Борису Сичкину.

Не могу воспроизвести весь тот наш разговор с Еленой. Передача в Москве вышла в мое отсутствие. Если во время эфиров мы приносили в "Останкино" VHS-ные кассеты - нам писали передачи на память. А так - нет.

Говорят, в период становления кабельного телевидения в разных районах Москвы показывали большой, чуть ли не 45-минутный фильм - то интервью с Еленой Соловей.

К слову, тогда в Нью-Йорке на другой день после интервью пришло сообщение: американцы оштрафовали редакцию на 400 долларов за... срыв утреннего депозишена.

Наше 9 мая, неотложная встреча с кинозвездой им были абсолютно безразличны.

***

Вернусь практически в свое детство.

Для того чтобы выйти из газеты, нужно туда сначала войти. Моим счастливым билетом на очную встречу с редакцией оказалось крошечное объявление в углу полосы для старшеклассников. Тех, кто хочет сделать страницу лучше и интересней, приглашали прийти в газету в день выхода страницы.

Вечером того же четверга ("Сверстник" выходил в этот день, дважды в месяц) я уже стояла возле пузатого телефона в вестибюле здания мечты на Чистопрудном бульваре, 8. Там тогда размещалось издательство "Московская правда" со всеми своими изданиями, включая "МК".

Мне быстро выписали пропуск. С замирающим сердцем я поднялась не помню на какой этаж, меня пригласили в комнату с длинным столом, за которым уже сидели подобные мне энтузиасты.

А в двери заходили один за другим мои герои. Они были как боги из индийских мифов - живые воплощения идеальных человеческих черт, к которым они вели нас по жизни в публикациях, подписанных их фамилиями.

***

Что происходило за стенами этого кабинета - до нас и во время нашего пребывания на Чистопрудном - моя личная память воспроизвести не может.

Но бюрократическая машина общественных организаций, которые нынче в сознании широких масс стерты в порошок, сохранила для потомков бесценные документы в виде архива комитета комсомола редакции. Небольшая часть его уцелела.

Протоколы собраний вели журналисты, и это наложило на тексты особый отпечаток. Можно получить эстетическое наслаждение от многих сцен и выражений, даже не зная участников событий (хотя попадаются имена, известные широкой публике).

Запись шла наспех, от руки, но народ отрывался и здесь.

Журналисты "МК" во всем и всегда оставались верны себе.

Опустив повторы и формальные моменты, предъявлю любознательной общественности цитаты из некоторых исторических документов, которые пока, к счастью, не стали бумажной трухой, хотя изрядно истончились и пожелтели.

Кто-то узнает себя, кто-то вспомнит ушедших из газеты или в мир иной коллег. Кто-то удивится, кто-то улыбнется, а может, и заплачет.

Некоторую пользу могли бы извлечь из этого чтения и те, кто решил поселиться в странной стране под названием Журналистика. Она так удивляет сегодня, что мне кажется - мы в свое время жили в какой-то другой...

Но скорей всего, мы просто были молоды.

Шапка - не моя! С чужой головы - моего коллеги по отделу информации Леши Комова. Мой платочек у меня за спиной. Лешка дал для снимка. Не так холодно было, чтоб в шапке сидеть

***

Чем жила редакция "МК" полувековой давности

Комсомольцы "Комсомольца"

Константин Данов, Марина Парусникова, Павел Гусев, Елена Василюхина, Наталия Ефимова, Ольга Белан на устном выпуске «МК», конец 80-х.

Из протоколов комсомольских собраний 1971–1972

"Нас 34 человека.

К Дню печати приказом редактора отмечались как лучшие комсомольцы: С.Вишняков, Т.Альтшуль, Н.Гнатюк, Н.Филимонова, О.Францен.

Леня Трахтенберг получил премию за организацию, проведение и освещение в газете VIII Международной велогонки на приз "МК". Недавним приказом редактора отмечено его активное участие в подписной кампании.

За прошедший год значительно изменился состав комсомольцев. Из редакции ушли: Васильев, Веселовская, Щекочихин, Шумский, Донской, Пестерев, Анисимова, появились новые люди: Гревцов, Матюхина, Бокова, Казаков.

Если уход из редакции одних комсомольцев оправдан законами профессионального роста, то за уход других нам нечем оправдаться.

Они ушли с плохим чувством, разочаровавшись в нашем коллективе, не найдя среди нас единомышленников, заступников. Как часто мы радуемся, не найдя своей фамилии в "черном" приказе редактора, и совсем не думаем о том, что в списки нарушителей трудовой дисциплины попал наш товарищ. Значит, с ним нужно разобраться, выслушать его, если надо - помочь, если надо -покритиковать.

Из-за нашего безразличия друг к другу самые слабые из нас никнут, депрессуют, доходят до того, что профессиональные трудности становятся для них непреодолимыми.

Кое-кто из ребят признавался в бессилии перед темой, в страхе перед людьми, у которых они берут интервью, в неумении увидеть проблему, конфликты, определить свою точку зрения. Жаль, если кто из нас растет слишком медленно, неохотно учится у опытных журналистов.

Провели творческий отчет Шумского, а пользы он не принес. Мы только "поспособствовали" уходу Шумского в "Комсомольскую правду", а ведь цель была другой...

Необязательность сотрудников редакции В.Черняка и А.Аронова, авторскими вечерами которых мы намеревались начать наши "четверги".

Из протоколов комсомольских собраний 1973-1974

"Нас стало 42, но это был очень трудный период.

Из редакции почти в одно время ушли: первый зам. редактора, редактор, ответственный секретарь, ряд старых опытных сотрудников, руководителей отделов (8 человек). На их место пришла молодежь, большинство из них только начали серьезно пробовать себя в журналистике.

Мы прекрасно знаем, как помогает работе чувство товарищества, взаимная заинтересованность, одним словом, атмосфера редакции, которая еще не так давно устанавливалась объединенными усилиями общественных организаций и администрации.

Приходится констатировать: сделать этого не удалось, каждый работал на себя. Это привело к нарушению той атмосферы творческого единства, взаимопомощи, взаимозаинтересованности, которая всегда, как помнят ветераны, отличала газету "Московский комсомолец".

Учитывая, что в редакции с уходом Удальцова А.П. администрация не возобновляла летучек - коллективного, выраженного во всеуслышание общественного мнения о работе газеты и ее литсотрудников практически не существовало - комсомольские творческие отчеты были особенно важны, особенно в условиях обновления редакции почти наполовину.

Весь год доска лучших материалов не пустовала. Чаще всего там встречались имена Данова, Порецкой, Ригина, Боковой, П.Новикова... Но это еще раз заставляло пожалеть об отмененных летучках, где молодым сотрудникам было бы легче понять, на какие именно достоинства в этих материалах им следует обратить пристальное внимание.

После творческого отчета Л.Васильевой комсомольцы большинством голосов решили просить редколлегию рассмотреть вопрос о предоставлении ей возможности работать исключительно по тематике кино.

Редколлегия не удостоила разбором предложение комсомольцев, а тов. Бебчук просто заявил, что решение собрания глупость, проистекающая от незнания дел в редакции.

Я, как секретарь комсомольской организации, обязанный по уставу выполнять волю демократического большинства, заявляю со всей ответственностью, что это не было глупостью.

Комсомольцы придумали обсуждать всем собранием творческие планы молодых журналистов, что тоже получило неожиданную реакцию администрации.

Вот совсем недавно в приемной в присутствии комсомольцев и.о. редактора т. Бебчук отозвался об этой работе комитета так: "Ерундой занимаетесь. Вы бы лучше строчки своих комсомольцев посчитали. Я скоро десять человек выгонять буду".

Признаем, что есть недостатки в работе комитета. Но не согласны с такой трактовкой своих действий. Нельзя впопыхах, одним словом зачеркивать всю работу организации".

***

Можно было бы найти и расспросить кого-то о том, что тогда произошло. Но память людей выборочна и изменчива. А время сохранило только желтые листки, написанные вручную. Разобрать почерк можно, но понять?..

Попробую.

Идет творческий отчет Александра Ригина. Для меня, наивной юной школьницы, они в паре с Павлом Гутионтовым - главные звезды журналистики тех лет.

Но вот короткий пересказ выступления и.о. редактора Евгения Бебчука, записанный в июле 1974 года. До него была яркая речь Александра Аронова -главного вдохновителя этого тандема (ее почему-то не запечатлели).

Бебчук:

"Ригин уже 6 лет в редакции. За это время было много плохого и хорошего. В том, что Саша и Паша пишут вместе, есть прелести. Но, по-моему, наступил момент перегиба. Они привыкли друг к другу. И зарабатывать стали меньше. Я думаю, Саша малость обленился. Он всегда готов написать и в номер, и не в номер. Он должен писать больше, но не по количеству, а по качеству. Пора писать об очень серьезных вещах. Не всю же жизнь работать в "Сверстнике".

*

Вот это да! А как же мы, постоянные гости школьного штаба "Саши и Паши"?Только-только наладили контакт, читаем, критикуем, набрасываем темы, начинаем сами писать в газету...

Дальше и.о. редактора и вовсе жжет напалмом, говоря нынешним языком:

Бебчук:

"С Сашей может произойти то же, что и с Л.Трахтенбергом. Леня иссяк. Все, что он мог, он написал. Надо перестраиваться и пойти учиться. Еще пару лет работы - и ты придешь к тому же. До поступления надо поработать над серьезными материалами. Сейчас на распутье. Или вверх или вниз".

*

Это кто иссяк? Журналист Трахтенберг, чье имя сегодня знает чуть ли не каждый спортсмен и те, кто пишет о спорте? Журналист, чей заголовок до сих пор ставлю в пример начинающим и безнадежным?

Знаменитую победу нашей сборной над канадскими хоккеистами он назвал "И падали на лед кленовые листья".

Видимо, конфликт, который вылился затем за стены редакции, назревал прямо здесь и сейчас. Леня - человек вполне мирный, но упрямый и справедливый.

А судьба Ригина уже висела на волоске.

Но, слава богу, есть друзья. И просто неравнодушные коллеги.

Нина Бокова:

"Собрание зашло в тупик. Все мы не подготовились. Как будто пришли в цирк".

Гутионтов:

"Я не думаю, что сегодняшний отчет принесет Ригину какую-нибудь пользу".

Юрий Филинов: "Я записал такие слова Саши Аронова: восхитительно, замечательно!" (О творчестве почти уволенного.)

Но и Бебчук не сдается.

Бебчук:

"Собрание идет как-то странно. Не надо спешить с перегибами. Не надо жалеть человека, если это идет во вред.

***

Фрагмент от руки без даты с запиской: "Галя! Пэнэжко не был на работе вчера, нет его и сегодня. Поэтому свой кусок доклада к комсомольскому собранию оставляю тебе".

Доклад секретаря большой, самая примечательная цитата:

"Всех радовала возможность получить 25 рублей премии за 100 строк раз в квартал. Но и эту премию получил не комсомолец, а коммунист - П.Гутионтов, легко оставивший позади всех любителей малой формы".

***

Очень популярны были в "МК" персональные дела по утрате комсомольских билетов. В архиве по ним - прямо пачка, протокол за протоколом. Комитет ВЛКСМ мудро изворачивается, находит убедительные аргументы для райкома и просит выдать новые документы.

Несколько лет спустя, уже по новому адресу - на улице 1905 года - комсомольское бюро слушало персональное дело Андрея Орлова.

Тот после прогремевшей в его бурной юности публикации "Девочки из бара" (совместный труд с небезызвестным ныне иноагентом Андреем Васильевым) сходил в армию, вернулся в пенаты, видимо, в тот момент показавшиеся ему родными, стал корреспондентом отдела науки и вузов. И то ли для продвижения куда-либо еще, то ли комитет комсомола допек - подал заявление на восстановление документов, сопроводив его объяснительной запиской:

"Комсомольские документы были утеряны в августе 1981 года после того, как сдав их на хранение в комитет ВЛКСМ в/ч 54217, я был практически сразу после учений переведен в другую часть. Документы должны были быть туда пересланы, но этого не случилось. На мой письменный запрос мне было отвечено, что документы были высланы, хотя я знаю, что этого сделано не было. Я признаю свою вину в том, что своевременно не поставил комсомольскую организацию о случившемся и готов нести за все комсомольскую ответственность. 21.10.83. Андрей Орлов".

Гуманисты молодежного крыла "МК" вняли горячей просьбе раскаявшегося коллеги, и вскоре в Краснопресненский РК ВЛКСМ полетела выписка из протокола собрания за подписью секретаря комитета комсомола редакции Тани Мелиховой. Андрею, как и было положено, влепили "строгача" с занесением с учетную карточку, но документы попросили восстановить.

В конце концов, он не стены ночью вареньем разрисовывал, а пострадал в период, когда отдавал долг Родине, служа в рядах Советской армии, чем мог похвастаться тогда не каждый комсомолец и тем более не член ВЛКСМ.

Не помню, чтоб обретение комсомольских документов помогло Андрею в дальнейшем участвовать в общественной жизни редакции, но он отличился в других своих проявлениях. Выглядел открытым добродушным парнем, пользовался сногсшибательным успехом у женской половины коллектива.

И была у него не только харизма, перед которой пасовали многие, но и простота, имевшая порой последствия для тех, кто в свои двери его охотно впускал.

***

А между тем комсомольцы "Комсомольца" в то время не только Орлова в ВЛКСМ восстанавливали, но делали немало других полезных дел.

Протокол собрания, прошедшего осенью 1983 года

Здесь появляется имя ветерана, стоявшего на учете в парторганизации редакции, - пожилого, уже немощного в те годы человека. И вот абзац из отчета, еще один эпизод из жизни сотрудников редакции:

"Весной мы ездили на дачу к Михаилу Семеновичу Ауэрбаху, помогли привести в порядок участок, посадили там цветы, помидоры. Потом долго сидели, разговаривали. Радость человека была огромной, и не потому, что вскопали огород, а потому, что проявили заботу, внимание".

В стране шла "пятилетка пышных похорон", но это не означало, что журналисты впали в политдепрессию. Пессимизм - это вообще не про "МК". Сентябрь 1983 года, у руля государства - жесткий генсек Андропов, а о чем на своем собрании говорят молодые сотрудники?

Доколе мы будем "заниматься не разговорами о музее истории "МК", а сбором материала для него? Когда будут экспонаты, администрация наверняка найдет помещение".

Подшефный детский дом № 39 переехал с Красной Пресни в Пушкинский район Московской области.

"Это внесло определенные трудности в работу шефского сектора, но ребята так ждут нас всякий раз! Восьмиклассники приходили к нам в газету, познакомились с технологическим процессом. Для них была организована экскурсия в наборный цех и монтажное отделение издательства. А к началу учебного года мы подарили им тетради и атласы".

Конечно, от вопросов, которые остро ставил товарищ Андропов, уйти не удалось. Но вот чудо чудное - об этом наш докладчик вспоминает лишь на шестой странице своего доклада, после детского дома и помидоров на даче Ауэрбаха.

Кто помнит те времена - тот поймет, как это неожиданно и круто.

Несколько слов о культмассовом и спортивном секторе. Возглавлял его Сергей Тимофеев. "Ко дню рождения газеты силами комсомольцев был подготовлен капустник. Впервые в этом году Дед Мороз и Снегурочка поздравляли детей наших сотрудников с Новым годом. К каждому торжеству в газете готовятся небольшие выступления и стенгазеты.

Но все это делается стихийно. А почему бы нам не создать агитбригаду и не выезжать хотя бы раз в два месяца в село? Встречи с молодыми колхозниками, беседы, а потом небольшие выступления связывали бы нас с нашими читателями, способствовали авторитету "МК".

А спортивная жизнь? Она ограничивается одним футбольным матчем и походом в бассейн...»

Осмелюсь предположить, что акцент на колхозниках секретарь комитета ВЛКСМ Таня Мелихова сделала, потому что была ведущим сотрудником отдела комсомольской жизни Подмосковья.

Но агитбригады "МК" вскоре перешагнут границы городов и даже стран. И станут новой реальностью в жизни СМИ, грандиозным движением по продвижению (простите за тавтологию) газеты в массы.

Но с этого и начинался успех "МК" - наши люди не ленились ехать в крошечную деревеньку за тридевять земель, где колхозники буквально повисали на дверях и окнах клуба-развалюхи, слушая выступления десанта из столичной газеты.

И с тем же бесстрастным выражением лиц, означающим только стойкость перед лицом, казалось, неосуществимых задач, собирали стадионы, умоляя только небо не обрушиться дождем на тех, кто нас любит и обязательно придет.

***

"Старуха, приходи в сентябре - будет место": страницы истории "МК"

Мы, приходящие в редакцию дважды в месяц школьники, не догадывались о кипящих здесь страстях.

Простые девочки и мальчики с окраин, которых никто специально не окучивал, не организовывал, приезжали сюда действительно по зову души. И были это неравнодушные граждане своей страны, которые искренне желали ей перемен к лучшему. Для начала - на собственной маленькой поляне: в школе.

Кто от кого больше получал во время страстных дискуссий в маленьком "греческом зале" редакции, теперь уже и не знаю.

Но гениальной была сама идея: в день выхода свежей полосы собрать летучку из ее непосредственных читателей. Самое смешное: хоть мы и были первоначально в шоке от того, что увидели знакомые по газетным страницам фамилии во плоти и крови рядом с собой, - ругали, костерили подачу и темы материалов не стесняясь, в хвост и в гриву…

Паша Гутионтов (в народе просто Гутя) ходил вдоль спинок наших стульев, задумчиво покусывая бороду. Крупный, как ребенок-переросток, Саша Ригин, с большими тревожными глазами, был похож на Карлсона в ожидании фрекен Бок, которая вдруг войдет и спросит: "Кто съел все плюшки?"

***

Заведовала отделом учащейся молодежи тогда, наверное, Галина Полякова, ушедшая впоследствии в "Литературку". Ее мы почти не видели, но она о нас неплохо знала (в чем я позже смогу убедиться). Куда активнее была энергичная Таня Порецкая. Быть может, с ее подачи в один прекрасный день на очередном собрании критиков "Сверстника" появились люди с большой радиостанции и записали все наши бурные споры.

Атмосфера "МК" располагала к абсолютной искренности, и никто из нас, к удовольствию журналистов, язык не проглотил. Текстовая версия появилась на страницах газеты. Ну и в эфире мы прозвучали. Помню, я говорила о том, как молодому человеку важна вера взрослых в его возможности. Даже в тот момент, когда он просто стоит у школьной доски.

Как была сильна вера журналистов в нас, начинающих собкоров газеты, мне вскоре удалось убедиться.

К несчастью, помню лишь двух своих соратников по клубу старшеклассников: Андрея с незабываемой фамилией Лизогубов и жизнерадостную Валю Кац, чью открытку с обратным штампом "Редакция газеты "Советский спорт" я сохранила, потому что там было замечательное пожелание: "Пусть тебе легко дышится в стенах "МК"!

К 10-летнему юбилею "Сверстника" вышла полоса с моей заметочкой о том, какой я люблю и хочу видеть страницу для людей, идущих в жизнь. Большой перемены в школе хватило на спринт до почтового ящика в моем доме - схватить, увидеть: "Есть!" - прижать к сердцу...

Вдохнуть и навсегда остаться отравленным, зараженным, одурманенным запахом свежей типографской краски - счастье, неведомое нынешним "паутинным" блогерам…

Так ловила нас в свои сети великая страна под названием Журналистика.

***

А с толку сбивал одноименный факультет МГУ.

Наш незабвенный декан Ясен Засурский на дне открытых дверей в тот самый год, когда я выпускалась из школы, произнес проникновенную речь, в которой объявил, что, по мнению англичан, настоящий журналист начинается с курьера. И этот посыл вбился мне в мозг как непреложная истина.

Наставники из "Сверстника", пожав плечами, отправили меня к Володе Альбинину.

И я увидела еще одно помещение "МК" (мы по редакции без дела не шлялись: пришли в "греческий зал", поговорили и ушли). Как там помещался будущий большой писатель-сатирик - историческая загадка.

Я помню человека немаленького роста, который тогда почему-то не рассказы писал (разве что на досуге?), а заведовал редакцией. При этом осуществлял это, будучи вмонтированным в комнатку размером чуть больше птичьей клетки, в которой помимо него "жил" еще и весь деловой бумажный архив редакции.

Но оптимизма при этом Володя не терял и вполне бодро, в привычных для себя выражениях, обнадежил меня:

- Старуха, приходи в сентябре. Будет тебе место.

Мужик сказал - мужчина сделал. Вера в печатное слово экстраполировалась и на людей, к нему причастных.

Но лето радикально перевернуло мой - и не только - мир. Редакция поменяла адрес, стены, воздух, атмосферу. И некоторых людей.

Свершилось то, чего не один год ждали газеты Москвы и области: издательство "Московская правда" получило новенький, грандиозный по тем временам комплекс и покинуло обжитые стены.

Здесь я, оглушенная новыми запахами, непривычными до дикости просторами, в каморке уже больше птичьей клетки, в самом конце коридора (который в будущем станет для многих практически одушевленным персонажем), узнала, что на место курьера Альбинин взял другую "старуху", а меня - не забыл все таки! - перепоручил новому зав. редакцией Паше Яковлеву.

Однако "МК" всегда был миром добрых памятливых людей, и в учмоле меня удивила Галина Полякова, сказав, что будь у меня больше публикаций - меня бы сразу взяли в редакцию корреспондентом.

Но это был не мой путь.
По двум причинам.

Во-первых, в "МК" у меня вышла статья о моей школе. Лучшей в мире школе, которая в сентябре (после слез и пожеланий будущих встреч на прошедшем выпускном) закрыла перед нами двери, не пустив даже посмотреть "Осенний бал", который мы в свое время придумали и сделали традиционным.

У нашего выпуска накануне случился жесткий конфликт с новым директором, назначенным после нашей любимой, почти святой Татьяны Васильевны Венеровской, авторитет которой был всегда непререкаем.

Наша жизнь в школе имени Героев-Североморцев была построена так, что, казалось, мы сами управляем всем происходящим. Активность зашкаливала, вера в силу общественных организаций была неприлично велика. И когда новый человек начал наводить свои порядки, да еще и притеснять учителей, которые, по сути, были нашими старшими товарищами, мы возмутились до такой степени, что созвали комсомольское собрание, на которое вызвали директора.

Она не решилась на него прийти. Прислала секретаря партбюро.

Это не фантастика. Я сама вела это собрание. И решение было принято соответствующее ситуации, и обстановка была как в "Республике ШКИД". У нас были идеалы, мы в них верили и дело свое считали правым. Стало быть, оно победит?..

В сентябре директор ответила выпускникам, которые считали школу своим вторым домом, закрытой дверью. И на крыльце та же Таня Гольцева, которая когда-то открыла мне глаза на существование "МК", очень строго сказала, что для себя любимой я заметочки печатала, а вот об этом никогда не напишу…

- Конечно, пиши. Разве можно молчать? - поддержала в редакции Татьяна Порецкая.

Я написала. И мне, вчерашней десятикласснице, по следам публикации позвонила директор школы и пригласила на разговор. И я пошла. В отличие от взрослого человека, не пришедшего когда-то к нам на собрание.

Однако позже до меня дошли слухи, что кто-то, утешая ее, сказал, что статья вышла, потому что у меня не хватало публикаций. Для поступления в институт, на работу... Какая разница!?

Я вспылила. Ушла в себя. Взяла паузу.

Продолжила поиски места курьера. Потому что, во-вторых и, может быть, в-главных, так велел сам Ясен Засурский.

А он всегда прав! Эту истину я пронесла через все шесть лет обучения на журфаке.

Училась там только вечерами. На дневное пошли мои друзья из Школы юного журналиста (странно, что нынче она платная, одна из немногих подобных в МГУ).

И все эти годы в "МК" перед наступлением сессии мои материалы - каюсь! -выходили под фамилиями вчерашних однокашников по ШЮЖу, отдельных ярких представителей золотой молодежи, которым было сначала не до практики, а потом и вовсе не до работы в СМИ.

Но ведь дружили, курили возле старика Ломоносова... Разве откажешь? Тем более когда в номере выходило больше одной статьи, другие по нашим правилам следовало подписывать исключительно псевдонимом. А кто их под лупой изучал?..

Несколько месяцев беготни курьером в редакции толстого научного журнала "Вестник Академии наук СССР" принесли большую пользу.

Я не выпендривалась, как герой известного фильма Карена Шахназарова. Посидеть, отдышаться, выпить чашку чаю мне предлагали люди, знакомые многим только по громким публикациям в печати. И какие люди!

Свои правки в статье мне комментировал космонавт №8 Константин Феоктистов, доктор технических наук. Простой, абсолютно не пафосный человек. На пакетах видела надписи типа "академику Минцу", но больше интересовал адрес доставки. Хотя квартиры и люди в домах старой Москвы —начитанной, интеллигентной, трогательно скромной, без всякого столичного снобизма - впечатляли. Успевать надо было много, бегала я одна...

Пока не раздался долгожданный звонок из любимой редакции. В день накануне своего 18-летия вышла, наконец, на работу в газету "Московский комсомолец".

И не куда-нибудь - прямо в приемную редактора. Тогда его не называли главным. Слово "редактор" и без того звучало внушительно и грозно.

***

Найди себя и гранки

Сам факт переезда из уютного особняка на Чистопрудном бульваре на улицу 1905 года был чем-то вроде переселения дружной семьи из коммуналки на Патриарших в новостройку. Причем куда-нибудь в Чертаново - ведь район между Красной Пресней и Ваганьковом это уже не Бульварное и даже не Садовое кольцо.

В приемной редакции Наталия Ефимова и Ольга Мартыновская.

Но мук прощания мне увидеть не удалось. Только процесс врастания коллектива в новую скорлупу. И точка обзора была великолепной - приемная редактора.

Будущего начальника увидела не сразу. Сначала познакомились заочно. Моя предшественница, высокорослая красивая девушка, вынула из кармана платья затасканную крошечную фотографию с какого-то документа, посмотрела на нее с нежностью и сообщила, что мне страшно повезло - работать с такой глыбой...

И вскоре вошел он. Глыба.

Евгений Сергеевич Аверин, тогдашний редактор "МК", был человеком совсем небольшого роста. Маленький, чуть вздернутый острый нос (говорили, пострадавший в давнем кулачном бою), всегда неторопливая походка, седая голова, мальчишеская улыбка и светлые лучистые глаза, насквозь пронизывающие людей и пространство. Чувствами красавицы-курьера я прониклась не сразу.

От природного трепета перед начальством была избавлена опытом предыдущей жизни. Но даже первое впечатление было сильным.

Перебить его не смог даже сам персональный редакторский водитель Владимир Георгиевич Испир.

Человек был настолько вечной, неотъемлемой краской "МК", что мне кажется - на одной из планет этой Вселенной, он до сих пор каждое утро решительной начальственной походкой входит в приемную, опережая пассажира своей черной "Волги".

Впечатлительной 18-летней девушке достаточно было одного рассказа, для того чтобы оценить значительность его фигуры.

Внешне Владимир Георгиевич, как сказали бы сейчас, был ничуть не водитель. Идеальный дорогой костюм, всегда свежая накрахмаленная рубашка, подобранный со вкусом галстук, идеально вычищенные ботинки. Очки - не из нижней ценовой планки, а сквозь них - взгляд следователя на жулика при первом же допросе.

Дело было в феврале. И свой рассказ Испир (для многих, благодаря яркости персонажа, это имя стало нарицательным) посвятил тому, как подвез редактора на деловую встречу к важным людям. Он совершенно беззлобно описал, как ожидавшие на тротуаре начальники бросились жать руку ему, сразу приняв за редактора.

Нам предлагалось сравнить рост, фасон пальто, мех шапки (в те годы он имел значение)...

И все было не в пользу Евгения Сергеевича.

Не существовало темы для дискуссии в приемной, в которой Владимир Георгиевич не оказывался бы главным судьей и экспертом. Не было случайного и неслучайного посетителя, которому бы вслед не посылалась характеристика, достойная гоголевского пера.

Танкист, закончивший войну в Вене, не боялся вступить в конфликт ни с Богом, ни с чертом. Все трепетали - и в редакции, и на трассе. Попробуй не уступить дорогу танку...

Владимир Георгиевич был примерным семьянином. Правда, в российском браке у него не было детей.

Но яркие воспоминания о весне 1945 года не оставляли сомнений в том, что род его на этой земле не угас. Как начальники на московском тротуаре, так девушки на венских улицах, по его словам, немедленно бросались навстречу высокому, коренастому, крепко стоящему на мысли о своей неотразимости танкисту.

Если бы в 70-е годы выходила в эфир передача "Жди меня", уверена, что в один прекрасный день в студию вошла бы милая австриячка в сопровождении...

В рассказах Владимира Георгиевича иногда проскальзывала надежда - нет, это слово не из его лексикона! - вера в то, что последствия весны 1945 года обрели таки плоть, в жилах которой течет его благородная кровь.

Весной он праздновал Победу.

Но тосковал.

***

Вот что значит сила личности: только сказала, что водитель не смог перебить впечатление от редактора - Испир тут же переехал меня на своем виртуальном танке. И заставил говорить о себе.

Вернемся в приемную "МК" - средоточие людей, идей, комедий и трагедий, пространство, пронизанное вечной напряженкой.

За двойной дверью в кабинете редактора принимались судьбоносные решения. У нас - хозяек гигантского секретера, застегивающегося гибкой деревянной шторой, - перед глазами всегда мельтешили тревожные лица.

Но не всегда они принадлежали людям из коридора. Перьям разных возрастов и рангов была присуща легкость и безмятежность (а может, у них проявлялся еще и актерский талант) - в отличие от сотрудников секретариата и прочих несчастных, ответственных за сдачу номера в срок.

Утро начиналось деревянной коробочкой с ключами от редакции, которую ночью сдавала охране свежая голова, принявшая тираж, а через несколько часов получали под роспись секретарь или курьер - два главных обитателя редакторской приемной. О, эту коробочку помнят многие поколения журналистов газеты!

Да и мне не забыть: когда сама вышла в начальники, веселый творческий народ любил темной ночью позвонить мне домой, чтоб поинтересоваться: "куда подевалась коробочка, нечем двери запереть", словно я и во сне третьим глазом наблюдаю за всем происходящим в редакции.

Томный голос Вики Сарыкиной, что такой же девочкой с окраин пришла в приемную, потом начала брать высоту за высотой своей творческой горки, до сих пор звенит у меня в голове. Кажется, ее предрассветный звонок стал последней каплей, потому что так кричать можно только от ужаса во сне, а продолжила я этот ор на планерке.

И коробочка волшебным образом перестала теряться.

Знала бы, что наехала тогда на будущую Мусину-Пушкину ("Она была в Париже!" и вышла замуж за потомка поэта)...

Все равно поступила бы так же.

Это были времена, когда эмоции рвались и выплескивались наружу без всяких условностей. По крайней мере у тех, кто не имел двойного дна. Книга о том, как правильно вести себя в офисе, которую настойчиво рекомендует мне сегодня родственница из ЕС, еще не была знакома широким массам.

Зато франко-итальянский фильм "Три мушкетера" смотрели все. И часто руководствовались диалогом Людовика XIII и де Тревиля в начале ленты, когда король возмущается мнимым бегством мушкетеров от гвардейцев кардинала.(Отец солдат возражает: "Мушкетер может бежать. Но за кем-нибудь. А наоборот - не верю"). Но король в гневе:

- Видели бы вы усмешку его преосвященства, когда он сообщал мне об этом. Я готов был задушить его!

- Сир, не следует сдерживать порывы, которые идут от души.

Вот и мы не сдерживали.

Многим из нас это очень мешает в нынешней жизни. Тем более что посылы иностранного фильма 1961 года спустя 18 лет закрепил наш отечественный: "Но другом не зови ни труса, ни лжеца..."

В журналистике ни тем, ни другим делать нечего, однако перестроечное время опрокинуло этот постулат.

А главное, в теорию правильного поведения в офисе никак не вписывается: "Но гордый нрав, ей-ей, не спрячешь в ножны..."

На смену ему пришло: "Жить захочешь — не так раскорячишься".

*

Однако вернемся в приемную "МК", существовавшего в 70-е годы прошлого века (о, боги, никогда не думала, что доживу до применения такого оборота) в своем особом измерении.

И пусть не обижаются мои коллеги, которых я называю по старой привычке -без имени-отчества и на "ты". Так было принято. Люди, проработав в молодежной газете несколько лет, превращались в людей без возраста: "Не расстанусь с "Комсомольцем" - буду вечно молодым". Тех, к кому в редакции обращались на "вы", можно было перечесть по пальцам. И не могу утверждать, что им это нравилось.

Другое, о чем непременно нужно сказать: теперь, когда мы наконец выросли и оказались в новой реальности, стало ясно - каждый притащил в нее целый мешок незабываемых обид, фактов, о наличии которых другие и не подозревали.

Произошло такое количество событий в стране, редакции, личной жизни людей, населявших когда-то одну планету и создавших ее уникальную атмосферу, что случилось невозможное, но предсказуемое: в космосе тоже бывают взрывы, и огромные объекты разлетаются на мелкие кусочки, каждый из которых продолжает жить своей жизнью.

Сегодня мы очень разные, и незаживающие раны никто не залечил. Но я пишу о людях, окружавших меня в "МК" на заре моей юности, с точки зрения девчонки с окраины, с ее наивным и чистым взглядом на мир.

Ведь до взрыва Вселенной было еще далеко.

Меня восхищало все!

Утреннее путешествие в приемную большого издательства "Московская правда" за пачками газет, здесь выходивших (журналисты следили за творчеством коллег).

Пустые пространства родной редакции, где каждый день по-своему начиналась новая жизнь.

Пробежка в другой корпус за гранками (слово, незнакомое новым поколениям) - узкими полосками бумаги с оттиском статей, набранных на линотипе. Их разбирали из деревянных ячеек "лежачего шкафчика" авторы, вычитывали и отдавали на верстку.

Наличие гранок означало полную готовность статьи к выходу, секретариат предпочитал набирать номер из них, чтоб не терять драгоценное время. Поэтому очередные истерики (после первых: "Почему разобрали все газеты и мне не досталось?!") приходились на них.

И мне нужно было без конца метаться в соседний корпус в надежде, что линотиписты перевыполнят план и наберут рекордное количество заметок.

Недаром одним из незабываемых пожеланий, начертанных доброжелателем на гигантской открытке в мой первый день рождения в "МК", было: "Найди себя и гранки!".

Кстати, благодаря этому индикатору в первые же месяцы работы мне стало ясно, кто из двух практикантов журфака, обретавшихся в городском отделе, преуспеет в профессии.

Сегодня обе эти фамилии известны, а тогда гремела только одна. И то благодаря не ее юному обладателю, а его отцу.

В общем, пока Максим Никулин с утра до вечера рассказывал восхищенным слушательницам нечто важное о своей непростой жизни, Леня Млечин, появляясь в редакции, едва выдавливал из себя короткое приветствие, но ячейка городского отдела была буквально забита гранками с его материалами. И штатным сотрудникам даже после окончания практики студентов долго ставили в пример его "писучесть" и качество текстов.

Количество и качество имели значение при подходе к двум важным бумажным документам - "Разметка" и "Отработка". Эти слова мы красиво выписывали каждое утро на двух экземплярах газеты и выкладывали их на видное место.

Особенно ответственно относилась к ним Галя Меньшикова, заведовавшая тогда отделом пропаганды. Она появлялась в приемной с амбарной книгой и линейкой под мышкой, над чем тихонько посмеивались менее прагматичные коллеги. И напрасно.

Спустя годы начнутся страшные разборки с письмами "наверх" по поводу субъективности выписываемых гонораров. Особенно досталось Асе Куприяновой в бытность ее ответственным секретарем. Разметки изымались и рассматривались под микроскопом. Финансовый скандал шел несколько месяцев. Думаю, сравнительный анализ гонораров по сей день ведется во многих редакциях.

Журналисты не эльфы, и тогда не питались цветочным нектаром, а в мире сегодняшних возможностей, думаю, споры и раздоры идут в еще более острых формах.

На весь номер партией и правительством выделялось 206 рублей (простите, если 208, но не больше). Исходя из этой суммы, нужно было заплатить гонорары всем авторам статей на четырех полосах. Заведующие отделами выводили на текстах своих сотрудников желаемую сумму, затем ее беспощадно резал ответственный секретарь (зная, что за перерасход в конце года на цугундер возьмут именно его), и потом уже утверждал редактор.

Вооружившись печатной машинкой и гигантскими счетами, секретарь редакции Ольга Мартыновская создавала важный финансовый документ, который старались не особо афишировать, дабы избежать ежедневных вспышек гнева со стороны фигурантов списка. А мастера слова редко стеснялись в выражении своих чувств по поводу бренных аспектов бытия.

Однако и моя начальница была непроста. Несмотря на сравнительно юный возраст, она казалась сотканной из стали, и люди, к примеру, пытавшиеся дозвониться руководству редакции по напечатанному в газете телефону, с первых нот ее голоса понимали, что совершили непоправимую ошибку, решившись на этот гнусный поступок.

За нашими с Ольгой спинами стоял драгоценный прямой телефон к редактору, касаться которого не позволялось никому. Правда, у Евгения Сергеевича было много других, и по одному из них почти каждое утро с обзором номера газеты звонил счастливый обладатель прямого контакта с редактором, автор многих шедевров современности, включая мой любимый афоризм "Состоять в союзе -большая помощь музе", Никита Богословский.

Будучи большой гуманисткой, в отсутствие Ольги я соединяла Евгения Сергеевича с людьми, разжалобившими меня до слез. Видит Бог, он долго терпел, но однажды вызвал меня к себе, вынул из ушей беруши, которыми пользовался, читая финальные оттиски полос и, не повышая голоса, сказал:

- Ты знаешь, какую зарплату мне платит государство? Теперь посчитай, сколько денег улетает впустую за то время, что я трачу на бессмысленные разговоры.

Не сказать, что я сразу переняла манеру Мартыновской, но моя жалость стала попискивать реже и реже. А однажды произошел незабываемый случай.

Один автор из АПН настойчиво добивался связи с редактором - очевидно, стремясь убедить чаще ставить его статьи. Евгений Сергеевич всячески пытался избежать контактов и высыпал кучу аргументов, которые мы должны были предъявлять при очередной атаке.

Но вскоре после того, как я весьма красочно объяснила автору, что редактор только что отбыл в длительную командировку, этот настойчивый товарищ в эффектном пальто с лисьим воротником предстал прямо перед моими очами в приемной "МК". В тот момент, когда мы вели крайне неторопливую беседу ни о чем, дверь редакторского кабинета распахнулась...

Думаю, увидев гамму чувств, отразившихся в тот миг на моем лице, самое строгое жюри с аплодисментами приняло бы меня в труппу актеров театра мимики и жеста. Евгений Сергеевич тихо включил заднюю скорость и бесшумно затворил дверь. А лисий воротник даже не обернулся!

Но редактору пришлось провести в затворничестве еще добрых полчаса, которые по итогу сделали нас практически родными людьми.

***

Финал. БРЕМЯ МУШКЕТЕРОВ

Когда я стала взрослой, то заведовала целым отделом комсомольской жизни. Было мне непросто, ибо страсть к самостоятельному журналистскому труду никуда не делась, а времени на него не оставалось. Но партия сказала – а она еще разговаривала – комсомол ответил "есть".

И стали приходить в отдел сотрудники – страннее не придумаешь, особенно для подразделения с таким названием и предназначением.

Имени удивительного молодого человека я не помню, как попал в ОКЖ – тоже. Но в свободное от почти ничегонеделания на работе время он играл в рок группе и писал, по его словам, музыку и стихи. И дернула же меня нелегкая попросить его однажды процитировать что-нибудь из своих сочинений.

С тех пор иду по жизни с этим:

"Все думают: в могиле – сыро и темно.

Но никто не возвращается...

Значит, хорошо!"

Приближаясь к раю, или как там еще его назвать, начинаешь думать, что в мире теней на самом деле лучше, настолько блеклой кажется реальность. При всем нынешнем многообразии форм самовыражения в различных видах утюгов кажется: когда большая часть человечества молчала, то представлялась последующим поколениям куда умнее.

Первое, что мы, желторотые школьники, услышали от монстров "МК", придя на первое заседание "Сверстника": каждый второй старшеклассник умеет писать удобоваримые тексты, но это не делает его журналистом.

Технологический рывок, не снившийся никакому Толстому, вывел в эфир миллионы слов, фраз, значков, выражающих эмоции без всяких мозговых усилий сочинителя. Сложный мир человеческих чувств, который веками исследовали классики, но так и не раскрыли, ибо он – непостижимая Вселенная, упростился и опошлился буквально за месяцы.

Но худшее случилось, когда формула "каждый суслик агроном" пришла в нашу профессию – а это было неизбежно с осознанием факта, что можно делать деньги, не выходя в поля.

Журналистику она просто размазала в коровью лепешку.

***

Вопрос дисциплины труда в "МК" всегда стоял очень остро.

Помню, Саша Ригин говорил:

– Знаешь, кто самые организованные люди? Графоманы. Вот я знал одного: он вставал каждый день в пять утра и исписывал кипы бумаги. Но в конечном счете не написал НИЧЕГО.

Поскольку все редакции страдали от бесконечного наплыва таких тружеников, с Сашей трудно было не согласиться.

Но к этому моменту я переместилась из коридора ближе к штабу редакции, ответственному за производство, и истины, изрекаемые творческим ядром коллектива, вскоре перестали казаться незыблемыми.

Каждый день перед моим глазами лежали две папки – зеленая и красная. В первую до четырех часов дня отделам надо было накидать словесного "угля", который впоследствии заполнял газетные страницы, в красную попадала труха, не прошедшая контроля качества.

Найти в ней свой шедевр значило для автора окунуться в разборки с руководством и упасть в ад самокопания, для выпускающих – лихорадочный поиск текстов для "забивки" дыр на полосах.

Мне повезло работать в приемной "МК", когда там случилась самая крутая разборка всех времен и народов – четырехчасовое собрание коллектива, осуждавшего ответственного секретаря (фактически начальника штаба редакции) за стремление загнать птицу творческой свободы в жесткую сетку новой модели газеты.

В чем прелесть бытия недемократичного коммунистического строя? Недоволен "стилем руководства" – вперед! Выноси его вредоносную деятельность на партийное, комсомольское, профсоюзное, наконец, собрание. Шуми, выплескивай эмоции, пиши протоколы. Не добился своего – зато получил моральное удовлетворение. Спустили пар – пошли в буфет, где дым в буквальном смысле стоял коромыслом (можно было курить), и никто даже не пытался говорить потише.

Есть у революции начало, нет многострадального конца, но в "МК" он стал точкой отсчета новой реальности, флаг которой поднял железный ответсек.

Зураб Налбандян, квадратный черный человек с кинжальными очами, сумел скрутить в бараний рог мягкотелую интеллигентскую тусовку, как всегда запутавшуюся в собственных словесных кружевах.

Он был решителен, смел, беспощаден, страдал от собственного веса, включавшего, помимо других достоинств, реальные килограммы, что не мешало ему публично декларировать принцип: "Нужно есть часто, но много".

Вспоминала много лет спустя, засиживаясь в руководящем кресле до 4-5 утра, как стояла в "Новоарбатском" гастрономе в чудовищной очереди за кофе, когда грянул дефицит – по заданию ответсека, еще и страшного кофемана в силу того, сколько приходилось работать. Зато сколько мудрых мыслей передумала в той толчее...

Не бывает ужасней минуты, когда в два ночи с полосы слетает огромный материал, в одно мгновение нужно предложить аналог по теме и числу знаков из редакционного портфеля, а тот практически пуст. В цехе уже заряжены станки и люди, во двор заезжают машины, которым развозить тираж по почтовым отделениям.

Я – ответственный секретарь. В холодном поту ледяными пальцами перебираю гранки набранных текстов. Надеюсь только на чудо, потому что каждый день всё улетает с колес.

Газета как прожорливое чудовище, как лошадь Мюнхгаузена – не накормить, не напоить. Даже в услових модели, которую через слезы и тернии сумел внедрить Зураб – человек на момент моего курьерства, наверное, вдвое старше меня, но отчество которого вспомнила с трудом – Михайлович.

Он пришел в "МК" после небольших региональных изданий, где в такой же тупик заводили ссылки мастеров слова на "отсутствие вдохновения". То, что газета еще и предприятие, живущее в жестких рамках из-за того, что является звеном технологический цепи, никто и не думал брать в расчет.

Фирменный знак "МК" – полосность, концентрация текстов по темам со своей особой подачей, оформлением, появлением в газете в строго определенные дни – долго будет предметом споров, зависти, темой научных работ в профессиональной среде.

Полосы с одной стороны разобьют читателя по группам, с другой – значительно расширят аудиторию "молодежки", потому что высказывания по каждому предмету будут объемней и глубже, каждая страница получит целую армию разновозрастных поклонников.

Полосы отделы наполняют в соответствии с моделью, разработанной и утвержденной на год вперед. Отмазка "придет вдохновение, тогда и отпишусь"больше не пройдет. Это не отменит проблем, связанных с политикой и творческим процессом, но понизит градус бардака и безответственности.

До тех пор, пока не придет не до конца еще осмысленный, но точно беспощадный интернет.

*

Только два человека в "МК" могли сделать настоящий шашлык – Зураб Налбандян и Эмин Базинян. На каждой редакционной тусовке у костра, в ожидании шампура со своей порцией, я слушала и впитывала простую истину: мяса и лука в процессе маринования должно быть поровну, любые добавки и фокусы типа демонстративного поливания вином – дешевые понты для простодушных лохов.

По-настоящему сочный мягкий яркий шашлык делается очень просто из двух компонентов: это всего лишь вопрос качества самого мяса и соблюдения пропорций.

До сих пор не оставила мысль когда-нибудь написать книгу "Россия как салат оливье", где героями стали бы качества людей и пропорции действий. Ведь исход любых событий зависит от их замеса.

Но прежде чем предлагать какую-либо истину, вспомнила бы снова Евгения Сергеевича Аверина, легендарного редактора "МК". Он нечасто вмешивался в мои тексты, да и не принято было бегать выяснять судьбу каждой правки у руководства.

Но работник приемной – особа, приближенная к императору, поэтому комментарий можно было услышать, не спрашивая. Занесла полосы из цеха на чтение, забираю с правками и вижу – зачеркнут абзац.

Материал с подачи заведующего отделом информации Саши Куранова был о людях, которые заваливают своими дурацкими идеями целый институт. В числе других, к примеру, предлагался станок для обмахивания бюста во время жаркой театральной постановки. С задором Павки Корчагина с шашкой наголо на боевом коне я прошлась по головам авторов идей и посочувствовала сотрудникам института.

Росчерком пера мой пафос снес Евгений Сергеевич, заменив его простой фразой про нужный благородный труд ученых.

– Пусть делом занимаются – и те, и другие, – коротко заметил он.

Вскоре редакционная почта подтвердила правоту редактора. Идеи, даже самые безумные, нужны и важны. Просеешь сквозь сито – найдешь золотые крупинки. Время это докажет. А я пожалела, что начальник не зачеркнул еще пару крутых оборотов, за которые читатели пригрели моего "Павку" так, что уши горели.

Да и то, что несла между делом, по двенадцать часов проводя в приемной, у меня, сегодняшней, восторгов не вызывает.

Искренне удивлялась, что Евгений Сергеевич ездит обедать в горком партии в то время, как на нашем этаже находилась лучшая в мире столовая издательства "Московская правда". И с обычной простотой спросила: зачем, ведь холодно и пробки, а у нас вкусно и тепло?

Мой дорогой редактор, как всегда, ответил полузагадкой:

– Ну, я же не сосиски туда езжу есть.

Не сразу до меня дошло, что речь не о качестве блюд.

А однажды жестоко обидела даже не его. Газету. Но, как тогда казалось, вынудили сделать это обстоятельства.

Шли месяцы, я отработала курьерскую повинность "имени Засурского", а Евгений Сергеевич все никак не переводил в корреспонденты. Мой первый учитель Паша Гутионтов уже давно работал в "Комсомолке" и предложил задать для "Алого паруса" 16 вопросов "взрослому" – какому-нибудь крутому участнику Международного съезда карикатуристов.

И я задала. Для "Алого паруса" Херлуфу Бидструпу, а для "МК" попутно Биллу Эндрюсу, художнику известной американской газеты "Дейли уорлд".

Тот и другой сделали замечательные рисунки для двух изданий, которые я представляла. Да и еще на память нарисовали мне меня.

Бог его знает, куда я подевала свои изображения! Может, и найдутся в один прекрасный день.

Но вспомнила я о них, когда прочитала воспоминания нештатного автора, которого Володя Альбинин послал в Ленинку на открытие выставки "Художники России – детям". Горком комсомола просил записать несколько фраз одного зарубежного гостя. Автор так спешил их взять у "невзрачного плюгавенького мужичка, оказавшегося к тому же членом итальянской компартии" и ему было все равно, что он там "балаболит"...

Короче, фамилию собеседника он спросить забыл и ему пришлось выяснять ее у смотрительницы библиотечного зала.

– Джанни Родари, – сказала она ему холодно.

Да простит мне моя газета и Евгений Сергеевич – я хорошо знала, к кому и зачем иду.

Когда вышли в свет оба материала, редактор в тот же день подписал приказ о моем переводе в отдел. Только сказал:

– Ну зачем же ты так? Им Бидструпа...

И опустил свои голубые глаза, всегда источавшие добрый пронзительный свет. Уж лучше б холодным презрительным взглядом...

Прощает ли глупую нерпу то, что тогда ей стукнуло только девятнадцать?

Однако в приемной я отслужила четырнадцать месяцев. И это время вместило в себя такое количество событий, которые сейчас не прожить и за век.

Вольно или невольно, будучи безымянной девочкой с окраины, в первое время я чувствовала себя провинциальным д’Артаньяном, нагрянувшим в столицу на желтовато-рыжем мерине с облезлым хвостом.

Амбиций и детского нахальства мне было, правда, не занимать. Но ощущение, что все вокруг – колоссы, боги, звезды, члены мушкетерского полка, до которого мне, как на мерине до Лондона скакать, не оставляло очень долго. В заходящих в приемную людях меня поражало всё.

Походка, манеры, рассказы о приключениях, настигавших их "на задании"...

Так я впервые увидела девушку с талией Людмилы Гурченко в коричневом трикотажном костюме, которая, опираясь о мощный секретарский стол, оживленно рассказывала про ночлег во время командировки в область: соседями ее были громкоголосые геологи, разбитое окно в мороз пришлось затыкать подушкой...

"Вот это жизнь!" – молча завидовала я. И подумала, что везучая рассказчица, наверное, лет на десять старше меня, раз так преуспела в жизни. Потом выяснится, что разницы у нас всего-то год. И впереди у нас долгая совместная работа на смежных должностях, творческие удачи и конфликты, свадьбы и похороны, рождение идей, изданий и детей.

Но если сотрудницу областного отдела Лену Василюхину я застала уже в творческом процессе, то Бакша, Ольга Бакшеева еще сидела в некотором отдалении от него – на батарее-гармошке в длинном коридоре, покуривая "Золотое руно" со сладким дымом. Пути курьера она предпочла место корректора, видимо, тоже в силу сложившихся обстоятельств.

Размещались блюстители грамотности далековато от коллектива, зато близко к буфету – там мы вне процесса и встречались. Но Ольгу тоже неумолимо влёк к себе творческий коридор. Вот она время от времени там и посиживала, пока не влилась в областной отдел.

Без реплики в приемную никто не заходил и не выходил. Профессия, видимо, обязывает. Поболтать о том, о сем, если не боишься попасться на глаза начальству, а даже наоборот – святое дело. Другой вопрос – если ты не пишешь заметку, не приехал с задания, а просто болтаешься, будучи корреспондентом. За это можно было и схлопотать.

От иных посетителей глаз невозможно было оторвать. Не знаю, что вызывало у меня больший восторг: большие бархатные глаза Миши Дмитрука или его ступни размером с детские лыжи.

По-моему, это он потом потрясет воображение горкома партии статьей "Крестовый поход домов", критикующей новый проект столичной застройки.

Костя Данов, большой во всех отношениях журналист городского отдела, соревновался в весовых категориях с ответственным секретарем и заходил редко, но не случайно. В капустнике, посвященном 8 марта, он сыграет мою коллегу, сурового секретаря редакции Ольгу Мартыновскую и будет в этой роли мягким обаяшкой в платочке.

Меня исполнит Саша Елисейкин, спортивный журналист и самый высокий журналист редакции. Так уж мне польстили буквально с первых дней. Саша вызывал страх и трепет не столько баскетбольным ростом, сколько иронической улыбкой и метко-едкими замечаниями.

В сравнении с ним его начальник, легендарный Леня Трахтенберг (ну не могу я забыть его заголовка "И падали на лед кленовые листья" – о победе наших хоккеистов над канадцами) был просто святым, поскольку постоянно следил за тем, чтоб никого не обидеть, десять раз с тревогой переспрашивал, все ли хорошо, и возвращался, если что не так.

Традиции праздников и совместного времяпровождения были удивительные и мгновенно меня покорили.

У каждой представительницы женского пола того времени сохранились прекрасные фотопортреты на розовом картоне с пожеланиями и поздравлениями мужчин редакции.

Каждый март в редакцию заносили коробки со свежими тюльпанами – мы знали, что это для нас, но всякий раз это было чертовски приятно.

Написать и сыграть смешной капустник для людей с таким творческим потенциалом, наверное, тоже было просто.

Но когда сто лет спустя ты находишь отпечатанный на машинке сценарий, написанный лично для тебя и про тебя, к дню твоего рождения – просто слезы из глаз.

Слава Богу, до гендерных несуразиц было далеко, и Сергей Вишняков в день зарплаты оказавшийся в буфете с гонорарщицами, пересчитывающими свои "сиротские слезы", показывал джентльменский пример остальным, давая в долг или вовсе угощая молодняк, с впечатляющим посылом:

- У настоящего мужчины в кармане всегда должно быть сто рублей!

Сейчас эта сумма была бы другой, но нынче особь другого пола может объявить тех, у кого нет миллиарда, людьми второго сорта и побрезговать выйти к ним на тротуар.

Да и с женщинами не все так однозначно. Но наше прошлое у нас никто уже не отнимет. И так славно осознавать, что оно у нас было именно таким.

Сенокос и лапник – еще два величайших изобретения редакционного человечества.

У нас был, как положено, подшефный совхоз имени Зои Космодемьянской в Рузском районе. Уж не знаю, насколько ценили нашу помощь местные коровы, и не было ли катастрофой прибытие в деревню десанта мало приспособленной к сельским условиям банды городских интеллектуалов, но мифы и легенды о сезонных субботниках ходили годами.

Мне же запомнился лапник, во время которого ударил жуткий мороз и началась какая-то сибирская вьюга.

Мы ретировались, кажется, так и не нарубив еловых ветвей, просторечное название которых и дало столь необычное звучание мероприятию. В глазах стоит смертельно замерзшая Таня Бондаренко, отважно шагнувшая в метровые сугробы в тонюсеньких сапогах-чулках.

Да все со своим городским гардеробом далеко не ушли. Грелись в огромных помещениях не то общежития, не то пионерского лагеря. Там же и ночевали в общих спальнях человек на тридцать.

И всеми святыми клянусь, что оказавшись на соседних койках – первый и последний раз в жизни – с человеком, в связи с которым меня подозревали, из-за чего редакционная судьба моя сложилась не так, как мечталось, я испытала шок от того, что размещение оказалось именно таким. Ничего и не могло произойти, вопреки мифам и легендам, на которые весьма способны люди с богатым воображением. На тот момент мне было восемнадцать. Это сейчас, наверное, возраст, но не тогда.

Хотя тот самый человек давно уже в царстве теней, где надеюсь, ему хорошо, есть другие, у которых все время хочется попросить прощения.

В свое время я не успела, да и нужных слов еще не находилось. В молодежной газете, что вполне естественно, всегда кипели плохо скрываемые страсти. О них знали, но деликатно молчали. Какие-то романы завершались браками, какие-то просто трагически кончались. С годами пришла к согласию с правилом Петра Спектора: "Где угодно, только не работе", потому что в случае плохого финала, теряешь сразу всё.

Но разве думаешь об этом в восемнадцать?

Отношения с планетой под названием "МК" у его истинного апологета всегда на грани ненормальности.

И мое сердце было настолько полно любовью к тому, чему я собиралась посвятить жизнь, что оно молчало, когда меня провожали в ночи до Белорусского вокзала, где у старушки, задержавшейся на цветочном базаре покупался последний букет, и прекрасный человек с большой душой, опаздывал на последнюю электричку...

Оно молчало, когда меня спрашивали, почему мне не приходит в голову посмотреть на коллегу не только, как...

Оно молчало, потому что меня грели нежные товарищеские отношения со всеми и радовало, как школьницу, любое внимание.

Никто не виноват, что атмосфера "МК" тех лет была наполнена, накалена обостренными чувствами друг к другу. Недаром там сложилось столько пар. А сколько еще не сложилось по разным причинам...

Знаю только, что дышать не могла без редакции с первого вздоха, клеймила и не понимала подругу Бакшу, когда она, вернувшись из отпуска, не бежала сюда со всех ног.

Когда я стыдилась своей невольной холодности, вспоминала: "И море, и Гомер – все движется любовью. Но что же делать мне?"

Если вы помните, дальше-то Гомер молчит.

И мы с ним часто бывали солидарны.

Я в венгерской дубленке, купленной в свою первую заграничную поездку. Ее успешно стащили в редакции в 90-е, хотя стояли уже два кордона охраны. За пишущей машинкой Наташа Батаен, вдова актера Олега Вавилова, роман с которым у нее складывался на моих глазах. Он играл д’Артаньяна в очередь с Владимиром Качаном в московском ТЮЗе задолго до появления фильма с Боярским. И "когда твой друг в крови, будь рядом до конца" мы впервые услышали из его уст.

***

Дежурка. Дежурная бригада. Вот где билось чаще сердце всей редакции. Однажды наткнулась возле входа на целую толпу азиатских гостей. Им предстояла большая экскурсия по издательству.

Но шло время, а они не собирались сдвинуться с места. Оказалось, их заворожило чудо техники – пневмопочта.

Заместитель ответсека, отправляющий большие пластмассовые патроны в неизвестность одним нажатием пальца, казался им не то магом, не то искусным цирковым артистом.

Благо, стоял светлый день, корректорская и цех, куда улетали пустые патроны, еще не приступили в работе. Бегать за ними в соседний корпус предстояло лишь помощнику кудесника. И хотя в обычной жизни здесь часто звучало "Патронов не жалеть!", на деле их было совсем немного, в разгар сдачи номера за наличием жестко следили. Застрявший патрон с правкой внутри мог "посадить" номер и значительно задержать тираж.

В общем, анахронизм с точки зрения сегодняшнего дня. Равно, как и профессии, умершие навсегда совсем недавно. Если машбюро и машинистки могут еще выручить несчастных, физически не приспособленных к поиску нужных букв на клавиатуре, то линотиписты, наборщики металлических строк, и верстальщики, собирающие их в железные рамки, больше никому не нужны.

И все-таки я с большим сожалением вспоминаю, как в сердцах однажды закричала на строптивого верстальщика Славу из бригады, работавшей на "МК", что наступит время, когда мы уже не будем зависеть от его капризов... Помню сжавшегося от плохих предчувствий их бригадира Вадима, который ходил то к нам, то в профком издательства с надеждой, не имевшей под собой никаких оснований: в коридорах уже стояли коробки с компьютерами.

Наступил новый век. Для одних – время обретений, для других – трагических потерь.

Но кто мог подумать, что придет эпоха фактчекингов и лонгридов, а историю, берущую за душу, почти никто не сможет сочинить или правдиво пересказать.

Мои прекрасные тени, приходящие из воспоминаний, – колоссы, боги, звезды журналистики, апеллировавшие к простым чувствам, говорившие на понятном всем языке – как жаль, что вы взвалили на плечи тех, кто еще очарован словом, кто с вашей помощью вошел в профессию и поверил в ее светлое будущее, тяжкое бремя тревог и сомнений.

Вам-то хорошо, а нам его нести.

********

Может, когда-то напишу продолжение... Если успею.

-----------

Здесь мы с вами можем встречаться, если что - https://t.me/NataliaEfimovaZen

-----------

Букет автору (не больше): Сбер 2202 2005 7265 5585

Уберу, как только Дзен перестанет обворовывать журналистов, которые пришли сюда не развлекаться от нечего делать.