все главы здесь
Глава 88
Несколько раз Дарья выходила за ворота. Стояла, прищурившись, смотрела на деревенскую дорогу, туда, где она изгибалась между огородами и уходила к реке.
Казалось, вот-вот покажутся родные фигуры — Федор, тяжелой походкой, Степан, быстрый, широкоплечий. Она уже заранее представляла, как они подойдут, как она скажет им про Катю… Как она скажет им про Катю? Она заранее представляла своего сына: как он сначала встрепенется, а потом обрадуется и сразу огорчится, что это случилось без него. И он, конечно же, моментально поплывет в приют…
Но дорога оставалась пустой. Дарья возвращалась в хату, пыталась снова заняться хоть чем-нибудь — и снова все валилось из рук, а мысли бежали к невестке. На душе было тревожно.
Прошло еще немного времени. Она опять вышла за ворота. Сначала ей показалось, что дорога снова пустая. Но потом вдали мелькнула фигура — человек шел быстро, почти бегом. Дарья прищурилась. Сердце заколотилось: почему один, ведь ушли вдвоем. Но Даша пристальнее взглянула на мужика и поняла.
Это был не Степан, и не Федор.
По дороге быстро шел Андрей.
Он направлялся прямо к ее хате, и еще издалека Дарья заметила его лицо — усталое, потемневшее, с каким-то тяжелым выражением в глазах. Внутри у женщины все сжалось вновь.
Андрей встретился с ней взглядом, и в тот же миг Даша все поняла. Что в приюте…
дела сложились не совсем хорошо. Она сошла с места и кинулась почти бегом к нему навстречу.
— Чевой там? — крикнула она, даже не дав Андрею подойти к ней.
Он остановился, тяжело переводя дух после ходьбы, провел ладонью по лицу, будто собираясь с мыслями.
— Усе ладно, тетка Дарья… — сказал он, стараясь говорить ровно. — Усе ладно. Не кручиньси ты раньша времени… — вдруг добавил и словно ножом резанул этими словами.
Раньше какого времени? О чем он? Дарья сразу поняла: беда. Слишком уж он быстро отвел глаза в сторону и долго подбирал слова.
А так же она с трепетом догадалась, что все же жива невестка, иначе бы по-другому сейчас говорил Андрей. Она подошла к нему почти вплотную.
— Ты мене давай не крути, паря! — сказала тихо, но так, что Андрей невольно поднял на нее взгляд и тут же снова отвел. — Говори как есть.
Андрей вздохнул и промолвил тихо:
— Подплыля мы к берегу… — начал он. — Я лодку привязамши — и бягом скрозь лес ко приюту. Думал, покамест доволоку я яе — время уйдеть! Надоть телегу.
Дарья молчала, слушала.
— Вбежал во двор ихнай… — продолжал Андрей. — Митрофан как раз таки Ворона обихаживал. Стоить он у яво, ладный такой, блястить.
Дарья недовольно зыркнула на Андрея:
— А ну дело говори мене чичас! Про Ворона и сама знай — добрый коняга.
Андрей кивнул и продолжил:
— Я Митрофану — так, мол, и так, Катю привез, Степкину жену, с мамашкй евонной, рожать начинаеть Катька. Степки у хате нетуть, ушли с дядькой Федором, не знай куды. Он слова лишнева не сказал. Вмиг Ворона запряг… Шибко быстро. И поехаля мы с им скрозь лес к реке.
Андрей на секунду замолчал, будто снова увидел все перед глазами.
— Спустя время уж везли яе, тетка Дарья. Прямо к хате бабки Лукерьи и подаля.
Дарья все так же стояла неподвижно.
— Чевой бабка сказала? — спросила она тихо.
— Не знай! — пожал плечами Андрей. — Митрофан Катьку на руки узял и у хату занес… Лукерья вроде как ждала… дажеть. Чудно. Откудава знала?
Он снова провел рукой по затылку.
— Ждала? — переспросила Дарья.
— Да, токма… — сказал он нерешительно.
Дарья чуть подалась вперед.
— Ну?
Андрей отвел взгляд.
— Я жа в энтих делах ничевой не понимаю, тетка Дарья… — проговорил он, смущаясь. — Да токма … худо совсема Катьке было. Без памяти она была ужо, када яе Митрофан заносил. Бабка головой покачала. Тетка Лиза голосить начала, а бабка так на яе зыркнула, што та у миг смолкла.
Слова повисли в воздухе. И Дарья вдруг почувствовала, как внутри у нее все холодеет, вымирает.
— И чевой дальша? — прошептала побелевшими губами.
— Не знай! — пожал плечами Андрей. — Мене казала — ступай у Кукушкино. Степку зови.
— Степку звать! — Дарья схватилась за сердце. — Плохо дело.
— Тетка Дарья! — Андрей всем нутром чувствовал, как плохо сейчас бабе, подался вперед, хотел еще что-то сказать, да передумал.
Что тут скажешь? Он вспомнил, как совсем еще недавно рожала его Анна. Все было совсем по-другому… не было запаха беды.
— Ступай домой, Андрейка! — промолвила Даша и, чуть пошатываясь, пошла в свой двор.
«Чевой таперича Степану говорить? Как такоя скажашь?» — мучилась Дарья.
Зайдя в хату, она с порогу бухнулась на лавку и зарыдала, предчувствуя самое худшее.
Так она долго просидела на лавке, согнувшись, будто ей в грудь воткнули что-то тупое и тяжелое. Плечи вздрагивали, слезы катились без удержу, а она их даже не вытирала.
Плакала не навзрыд, не в голос — тихо, глухо, как плачут взрослые бабы, когда беда не кричит, а нависает.
Мысли полезли сразу, гуртом, не давая передышки.
«А ежели помреть?.. Господи, не дай, не дай…»
Дарья всхлипнула, прижала ладонь к губам, будто могла удержать страшное внутри.
Она ясно увидела Катю — как та корчилась в лодке, как лицо у нее было не лицо, а белая тряпка. И бабку Лукерью вспомнила — как та зря головой не мотает. Не из тех она, чтоб пугать просто так.
«Коли Лукерья покачала — худо…»
Сердце у Дарьи сжалось сильнее. А следом, против воли, полезла другая, совсем непрошеная мысль — та, от которой сразу стало стыдно.
«А дитя?»
Она зажмурилась, словно могла эту мысль вытолкнуть прочь.
«А ежеля и дитя тоже…»
Губы задрожали. Дарья резко выдохнула, будто отгоняя грех.
«Прости мя, Господи… чевой жа я думаю такоя…»
Но мысли не слушались. А потом, как змея из-под камня, выползло и то, о чем она боялась думать больше всего.
«А ежеля не Степкино?»
Дарья резко выпрямилась, будто от удара. Она давно это чуяла. Не раз, не два. Живот рано пошел, глаза у Катьки бегали, слова путались. Да и женская чуйка — она ведь не обманывает.
«Чужое…»
И тут же — другая мысль, тяжелая, как камень:
«Так чевой жа чужова ростить, коль Катя… Господя милосерднай, спаси и сохрани!»
Дарья схватилась за голову, застонала, перекрестилась.
— Господя-я-я, — вырвалось у нее воем. — Да за што ж ты так…
Перед глазами встал Степан. Ее Степка. Как он радовался, как на живот Кате глядел, как неловко руку клал, будто боялся спугнуть.
«Он же любить яе… шибко.
А ежеля помреть она — как он жить-то будеть дальша?
А ежеля дитя не яво — как яму с ентим жить?»
Дарья встала, прошлась по хате, потом снова села. Потом опять встала. Руки не находили места. Она машинально закрыла на окне задергушки, потом открыла.
— Господи, дай ей выжить… — шептала она, ходя из угла в угол. — Хочь какую, а живую…
И тут же, сквозь слезы:
— А ежеля помреть?… Дай силы, Господя!
Она вдруг поняла, что боится не только смерти Кати. Боится того, что придется решать. Говорить. Смотреть в глаза сыну. Делать выбор, от которого уже не отвернешься.
«Коль помреть — Степан сирота вдовый.
Коль дитя выживеть — чье оно?
Коль оба выживуть — как дальша жить? Молчать? Аль как?»
Дарья снова опустилась на лавку, закрыла лицо руками.
— Матерь Божья… — прошептала она. — Ты ж сама баба была… знашь как… не дай пропасть…
За окном было тихо. Обычная деревенская тишина. Куры копошились, где-то лаяла собака, жизнь шла своим чередом, будто нигде сейчас не решалась судьба. А у Дарьи внутри все висело на волоске.
Она вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула и вдруг сказала вслух — твердо, как приговор самой себе:
— Как бы ни было… Степка мой. И дитя — будь оно хочь от ково — тоже не брошу. Будеть унук мой! Лишь ба никто ничевой.
Возможно кто-то еще захочет оценить мои старания для вас здесь
Татьяна Алимова
