Все главы здесь
Глава 89
— Степа — мой сын, любить он Катьку. Молчать надоть, инако убьеть яво енто. Да и не знай я толком! Токма бабка Лукерья узнат.
Сказала сама себе — и будто легче стало. Не хорошо, нет. Но яснее.
Дарья поднялась, подошла к окну и снова стала всматриваться в дорогу.
Теперь она ждала не просто вестей. Она ждала ответа — на всю оставшуюся жизнь.
Потом снова села и так сидела на лавке согнувшись, будто вся сжалась в один ком. Слезы уже не текли — выплакала. Осталась только сухая, жгучая тревога, от которой ломило в груди.
И вдруг — шаги. Сначала глухо, за калиткой. Потом — голоса, родные, запах табака.
Смех. Короткие, мужицкие слова. Лязг железа — видно, телегу отцепляли, переговариваясь о прошедшем дне.
Дарья вздрогнула так, будто ее окатили холодной водой. Подскочила с лавки, метнулась было к сеням — да не успела. Дверь уже отворилась.
На пороге стояли они.
Федор — широкий, крепкий, с дорожной грязью на сапогах.
И Степан — высокий, ладный, красивый своей простой, мужицкой силой. Родной… сынок… любимый, единственный.
Дарья даже не успела вдохнуть, как улыбки сошли с их лиц. Словно по одному знаку сразу оба перестали улыбаться, замолкли — увидели, почувствовали.
Степан шагнул вперед, всмотрелся в мать внимательнее — и лицо у него сразу потемнело.
— Чевой, мать? — спросил он резко, без приветствия. — Катя иде?
Не дождавшись ответа, он рванулся дальше, в светлицу, глянул — пусто. Обернулся так быстро, что полы зипуна чуть взметнулись.
— Мать?! — уже громче. — Катя иде?! Либошто, до матери ейной пошла?
Дарья стояла посреди горницы как вкопанная. Руки опущены, губы побелели, будто их известью помазали, и ни слова, ни звука. Поняла, что если сейчас хоть слово скажет, то не оно из уст выйдет, а только крик.
Федор шагнул следом, нахмурился, оглядел хату, словно искал взглядом.
— Дашка… — сказал он медленно, с недоумением. — Ты молви хочь слово-то.
Помолчал и добавил уже тише, но тяжелее:
— Иде Катя?
Тишина стала густой, мрачной.
Дарья решилась, открыла рот — и не сразу нашла голос.
Но наконец заставила себя выпрямиться. Лицо будто окаменело, и только губы дрожали. Она через силу, почти не своим голосом, выдавила из себя — и даже попыталась улыбнуться, криво, неумело, так, что от этой улыбки стало еще страшнее:
— Таки… рожать жа начала… — сказала она торопливо, сипло, будто боялась, что не успеет и разрыдается. — Андрейка у приют увез… к бабке Лукерье…
Она не договорила. Степан уже сорвался с места. Как стоял — так и рванул, не глядя ни на мать, ни на отца, ни под ноги.
Дверь распахнулась настежь, в сени ворвался холодный воздух, и уже через миг послышались его быстрые шаги во дворе.
— Степа! — закричала Дарья, бросаясь следом. — Степа-а!
Степушка, санок! — рвалось из нее, хрипло, надсадно.
Федор кинулся за ними обоими. Выбежали во двор — а Степан уже далеко был, бежал по дороге к реке.
— Сынок! — окликнул Федор. — Постой же!
Да куда там. Он уже мчался, не разбирая дороги, ничего не слыша, будто его гнала не сила, а страх.
Дарья еще сделала несколько шагов, закричала, будто надеясь, что голос все-таки долетит, что сын обернется, услышит… И вдруг поняла — не слышит, не может слышать сейчас кого-то.
Ноги у нее подкосились. Она развернулась и кинулась к Федору, вцепилась в него обеими руками, прижалась лицом к груди — и тут ее прорвало.
Она зарыдала так, как рыдают только бабы, когда уже не осталось сил держаться. Громко, без стыда, без удержу, с причитаниями, с вырывающимися словами, с хрипом и воем.
— Господя —я —я… — выла она. — Да за чевой жа так? За чевой жа, Федя-а… нашева сынку? Ой, не дожить мене, не дожить… — сбивалась она, — ой, деточка мой…
Федор совсем растерялся. Он не знал, что делать с этой бедой, с этим криком, с женой, которая вдруг стала маленькой, слабой, будто вся жизнь из нее вышла.
Он только обнял ее крепко, прижал к себе и повторял, как умел, как выходило:
— Ну тихо… тихо, Дашка… Ну чевой ты так разошласи… ну чевой… ну цыц, сказал! Усе образуетси… услышишь ты мене аль нет севодни? Усе образуетси… Усе ладно будеть!
А Дарья рыдала, цепляясь за него, будто за единственное, что еще держало ее на ногах, и голос ее разносился по двору — глухой, бабий, такой, от которого у всякого, кто услышал бы, сжалось сердце.
Так молва и шла по деревне. Люди всякое болтали: кто уж говорил, что померла Катька, а кто-то говорил — нет, жива, родила у Дарьи в хате.
— Нет, — перебивала другая, — у лодке родила. Да ребенка не удержали. Так и плюхнулси у воду.
— А Катька вслед за им!
— Ага! А Лизка яе за волосья тянеть…
…Степан бежал, будто не в себе. Ноги сами несли его по знакомой дороге, мимо дворов, мимо огородов, мимо людей, которых он не видел и не слышал. В груди гулко колотилось, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Мысли били в голову вперемешку, рвано, как удары.
«Рано… — мелькнуло вдруг. — Рано ж ей… Не срок ишо вродя…»
И тут же другое:
«А мабуть, так и быват? А я не знай… Токма б жива… токма б дождаласи…»
Он вылетел к берегу, резко остановился, огляделся — глазами шаря, как загнанный зверь, который ищет убежище.
Вот она, лодка. Его лодка. Привязанная, чуть покачивается у воды. Увидел — и будто сердце на миг отпустило.
Степан не стал разглядывать, не стал думать. Отвязал веревку дрожащими руками, вскочил в лодку.
— Господя… — выдохнул, сам не зная — то ли молитва, то ли стон, и тут словно обухом по голове: весел нет.
Он замер на мгновение. Сердце ухнуло вниз, в пустоту. Руки повисли, дыхание сбилось.
— Господя… — вырвалось у него хрипло, почти по-детски. — Ну какой жа дурень… руками, либошто, таперича…
Он уже развернулся, готовый снова бежать, почти плача от бессилия, когда увидел — навстречу ему по тропе несется отец. Федор бежал тяжело, спотыкаясь, но в руках у него были весла.
Ни слова не сказали друг другу. Степан выхватил весла из отцовских рук, даже не посмотрев ему в лицо, развернулся — и снова рванул к воде. Федор только проводил его взглядом, тяжело дыша, и перекрестился дрожащей рукой.
Степан уже был в лодке, оттолкнулся, сел — весла легли в уключины.
Лодка дернулась, заскрипела — и пошла. С каждым взмахом весел Степан вкладывал всю силу, весь страх, всю мольбу, что жгла грудь. Река приняла лодку, и та поплыла вперед, разрезая темную осеннюю воду.
— Держиси, Катя… — шептал он сквозь стиснутые зубы. — Потерпи… Я иду…
И греб, греб, греб яростно, широко, не щадя рук — будто от этого зависела не только ее жизнь, но и вся его собственная.
Весла резали воду, брызги летели в лицо, но он их не чувствовал. Перед глазами стояло одно — Катя. Как она лежит, как стонет, как зовет его. Степан ругал себя: зачем послушал отца, зачем поехал с ним в Звонарево? Какая была надобность? Справился бы отец сам!
Берег приближался медленно, мучительно. Казалось — река нарочно растянулась, не пускает.
Наконец лодка ткнулась носом в гальку. Степан выскочил, едва не упал, привязал кое-как — и сразу рванул в лес.
Сначала бежал напрямик, ломясь через кусты, цепляясь зипуном за ветки. Дышать стало трудно, в ушах зашумело. Лес сомкнулся вокруг, потемнел, зашептался. Тропы не было — только мох, корни, густые ели.
Он бежал и бежал, пока вдруг не понял: что-то не так. Остановился, огляделся, сердце упало.
Лес был не тот. Чужой. Слишком густой, слишком темный. Тропинка ушла в сторону, и он понял — заблудился.
— Господя, поведи мене… — прошептал он, впервые остановившись.
Друзья! Дзен и Телеграм прекратили платить вовсе, ну если не считать доходом 42₽ в день.
нас просто вынуждают обращаться за поддержкой к вам. Пишу для вас каждый день. За 42₽ как-то стимула нет. Здесь стимул
Продолжение
Татьяна Алимова
