Продолжение воспоминаний князя Николая Константиновича Имеретинского
А вот рассказ до чего может изощриться изобретательность молодости, "закупоренной в Пажеских корпусных стенах".
В субботу утром, один почтенный тайный советник получил от сына-пажа, записку такого содержания: "Сегодня не приеду, сижу в карцере "flanqué au violon pour trois jours" (играл на скрипке в течение трех дней)! В карцер ко мне никого не пускают, а меня из карцера пускают только в церковь отмаливать грехи; между тем, мне необходимо с вами поговорить завтра же, по крайне серьезному, безотлагательному делу.
Приезжайте, дорогой папà, в половине обедни, но меня не вызывайте, а подождите внизу лестницы, у двери в столовую. Любящий, ваш сын Павел".
Сердце родителя болезненно сжалось. Серьезное, безотлагательное дело, было конечно, исключение из корпуса, так как сынок уже давно "висел на волоске". Понятно, что папаша явился аккуратно к самой половине литургии и стал расхаживать взад и вперед, недоумевая, "каким образом сынок, без доклада, узнает о его посещении". Но, кажется, между "отцом и сыном существовала симпатия душ, воздействовавшая сверху вниз и снизу вверх магнитным током".
В то самое время, когда тайный советник совершал второе путешествие от окна до двери столовой, в церкви, наверху, произошла суматоха. В одном из задних рядов воспитанников, третий паж с левого фланга, довольно рослый молодчик, вдруг зашатался, ноги у него подкосились и он непременно бы упал, если бы не поддержали товарищи.
Подскочили два камер-пажа: дежурный и отделенный, взяли заболевшего под руки и повели.
Жалость и содрогание молящихся прихожан были просто трогательны. Дамы получили склонность к обмороку, девицы к истерике. Даже мужчинами стало жутко. Почтенный, седобородый купец вздохнул, перекрестился и зашептал на ухо соседу: "Эх-ма! Бедняжечка, видать, что хворенький! Ан и выходит на мое, что я те ономнясь сказывал: начальство-то муштрой да наукою больно награждают молодых господ!".
Между тем, на молодого, утруждённого наукой господина и в самом деле жаль было смотреть. Он не шел, а волочил ноги и не опирался, а просто висел на руках своих проводников. Голова свесилась на грудь, глаза были закрыты. Так продолжалось до выхода из церкви, но как только вышли на площадку за церковью, больному как будто бы вдруг стало легче.
Он поднял голову, и хотя все еще пошатывался, однако, постремился с лестницы со скоростью трех ступеней в секунду; камер-пажи тоже летели на всех парах, не выпуская из рук пациента, у которого давешняя атрофия могла ведь перейти в горячечный припадок.
На предпоследней площадке, тайный советник увидел, наконец сына, в каком-то лихорадочном состоянии, да еще под конвоем. Не успел он подивиться и напугаться, как на площадке разыгралась новая комедия и сыночек его выкинул такое коленце, что его вполне можно было и признать бесноватым.
Один из камер-пажей получил сильный толчок локтем в ребра и выпустил болящего из рук, а другой проводник, во избежание таких случайностей, тоже освободил пациента; затем, оба заблагорассудили расхохотаться, махнуть на все рукой и возвратиться на свои места.
Освобожденный же слетел с площадки тремя здоровенными прыжками и повис на родительской шее. Папаша заголосил:
- Поль, Паша... Пашенька! Что с тобою? Здоров ли ты?
- Merçi, слава Богу, я совершенно здоров.
- Так как же это... того... в карцер, что ли, они тебя тащили?
- Э, полноте... пустяки! Они очень деликатно вывели меня из церкви, потому что у меня там закружилась голова от нетерпения вас видеть. Однако, cher papa, время терять не могу, мне надо с вами серьезно поговорить. Пойдемте-ка в столовую. Позвольте, я вас подведу.
На этот раз, подмога была действительно необходима, так как родитель, ошеломленный сюрпризами, едва держался на ногах. Вошли в столовую. Сели. Сынок прямо приступил к делу:
- Ну-с, дорогой папаша, вот в чем моя просьба. Я опять вынужден утруждать вас на счет презренного металла.
Это признание все-таки облегчило родительское сердце. Стало быть предвиделось "карманов облегчение, но не из корпуса исключение", а последнее горше первого! Тайный советник принял строгий, внушительный вид и сказал с достоинством:
- У меня руки устали шарить по карманам, в поисках денег на твои "дурачества". Сколько же тебе нужно?
Сынок, нисколько не смущаясь, отвечал спокойным, деловым тоном:
- Да вот, дядьке Михееву следует за четыре месяца за чай, сахар, булки и прочее...
- Позволь, позволь... Как же так? Ведь ты получал от меня на это каждое первое число и уверял, что платишь дядьке аккуратно за месяц вперед?
Сынок невозмутимо пояснил:
- Ну, уж не знаю право... Михеев говорит, что "ему следует за четыре месяца" и я ему верю, - он человек честный!
Папаша открыл было рот для продолжения, но продолжение сынок принял на себя: - Кроме того, следует еще портному Лагрену, сапожнику Пелю и прочим художникам.
- Постой, постой! Что ты рассказываешь... помилуй!.. Да ведь я еще на прошлой неделе вручил тебе всё сполна на уплату, по всем этим счетам? Тут что-нибудь да не так... объясни!
- А вот сейчас объясню. Главное же и самое безотлагательное, - это должишки товарищам на честное слово. Vous concevez... des dettes d'honneur, contractées sur ma parole de gentilhomme (здесь долги чести, заключенные на основании моего слова как джентльмена)! Согласитесь, что задерживать такие долги неблаговидно, даже просто нечестно!
В виду этого второго сюрприза, родитель опять приблизился к действительному припадку дурноты. Он покосился на своего наследника и спросил уже далеко не внушительным тоном:
- Так как же... сколько же всего-то выходит?
- А вот сейчас сочтем!
И сынок, совершенно исцеленный надеждою получить желаемый куш, живо вынул из кармана куртки карандаш и бумагу, настрочил сокращенно имена кредиторов, проставил цифры и подвел итоги. Все это проделано бегло, отчётливо и совершенно верно.
Было очевидно, что, если проказник и попал в карцер, то уже никак не за аттестацию учителя арифметики, который мог бы залюбоваться подобным сложением, но родителю залюбоваться такими вещами было трудно.
При виде цифры итога, сердце тайного советника упало до того, что ему грозила не дурнота, а пожалуй апоплексия, но Бог спас! Натура превозмогла и родитель, в припадке желчного раздражения, выговорил довольно круто:
- Да ты, мой любезный, просто сума сходишь. Пора тебе понять, что ты нас разоряешь. Сумма до того значительная, что я удивляюсь, как ты можешь так спокойно говорить об этом, как будто дело идет о карманных деньгах! Да я и десятой доли такой суммы никогда при себе не нашивал. Уж не воображаешь ли ты, что сейчас же выложу тебе такой куш наличными? Еще раз говорю, ты сума спятил! В нынешнее время, такие деньги даже и взаймы едва ли кто даст, - больше скажу: такой заем я положительно считаю невозможным!
Тут у сыночка проявились признаки сильного нетерпения. Он живо перебил отца неделикатным вопросом: - Да с собою-то у тебя, сколько же найдется?
Папаша, видя, что "этого соловья баснями не накормишь", уныло потянулся в карман, достал бумажник, вынул из него все наличные деньги и подал своему наследнику. Тот принял, сосчитал, щелкнул язычком и процедил сквозь зубы:
- Маловато! Ну, да ничего. Остальное за тобою. На будущей неделе, дома, сочтемся! Ах, à propos! Надеюсь, что в следующее воскресенье у нас будет ложа где-нибудь в театре?
- Д-д-да... может быть что и будет... только тебе-то какая же польза, раз у тебя в обычае сидеть по праздникам в карцере?
- Ну, нет-с, уж это атанде! В будущую субботу бал у Фаминцовых, а я дал слово быть там и буду! По наукам "прокачу хоть на шестериках", а на счет балаганов придется забастовать. Оно несподручно... Однако же прощайте, cher papa, я ведь сказался больным и если нас тут увидят выйдет дело дрянь! Позвольте, я вас доведу.
И сын опять взял под руку родителя, и очень кстати, потому что отец повис теперь на руке сына вовсе не так притворно, как давеча тот же его сынок на камер-пажеских. И странное дело! Те же молельщики, только что растроганные видом "хворенького страдальца", теперь, при выходе из церкви, вовсе не узнали его в молодом господине, бодро и элегантно провожавшего родителя.
А на расстроенного и в самом деле больного от потрясающих сюрпризов старика никто не обратил ни малейшего внимания!
Тайный советник через силу добрался до своей кареты и уехал, а сынок его моментально исчез. Как исчез? Да очень просто: в церковь он, конечно, не возвращался, в карцере о нем не было и помину, также как и в дортуаре, а в классах даже искать не стоило, так как проказник питал к ним глубочайшую антипатию и его можно было привести туда не иначе как в строю, то есть по команде. Наконец, в лазарете, где бы он должен был быть по приключившейся болезни, никто не видел пациента и там его не оказалось.
Так куда же он девался в самом деле? Уж не удрал ли на запятках родительской кареты, как "исторический проказник-паж" при директоре Клингенберге? Как бы то ни было, но дежурный офицер, озабоченный пропажею арестанта, призвал к ответу проводников, камер-пажей. Вопросы были довольно категорические:
- Куда вы его отвели? Где вы его оставили?
Камер-пажи отвечали, что "отвели больного в лазарет и оставили в приемном покое": - Ну, так и отправляйтесь в лазарет, да разыщите его сию же минуту! - строго скомандовал дежурный, - а не найдете, так вся ответственность упадет на вас одних!
Камер-пажи опять полетели на всех парах. Лазарет был за библиотекой. В первой, длиннейшей палате в то время вовсе не было больных, да и весь лазарет был пустой. Стояли только больничные кровати, туго затянутые полосатыми чехлами. Чехлы были не тронуты, ни на одной кровати ни души. Чего же тут искать?
Однако, зоркий, молодой глаз дежурного камер-пажа скоро заметил, что на одной из средних коек происходит "диковинное явление". Чехол снаружи казался в своем виде, однако то вздымался, то опускался какою-то невидимою силою изнутри, причем слышно было густое и свистящее сопение.
Камер-паж был не промах, и сейчас же смекнул дело. Дюжий удар плашмя тесаком по "загадочному возвышению" подействовал с силой волшебного жезла. Гора родила не мышь, а целого пажа! Он вылез из-под чехла, протер глаза и учтиво спросил этих господ: "что собственно им угодно от больного товарища?". Вместо ответа, камер-пажи взяли его под руки, но уже далеко не с такою деликатностью, как давеча, в церкви.
Вообще, роли переменились и пинки в бока, да в спину, сыпались уже не из центра к окраинам, а наоборот. Экс-пациента втолкнули в карцер, замок щелкнул. Все обстояло благополучно.
В понедельник, директор корпуса, тронутый положением почтенного семейства, в котором этот проказник считался единственным сыном и опорой, потребовал его к себе и начал урезонивать. Паж отвечал твердо, решительно и самоуверенно:
- Будьте покойны, ваше превосходительство, я скоро заглажу все свои вины.
- Слыхали мы не раз ваши уверения. Пора бы вам начать заглаживать их не на словах, а на деле; да скоро ли вы начнете-то?
- До субботы все заглажу, ваше превосходительство!
- Хм! Вот как? Ну, посмотрим, а я, признаться, очень сомневаюсь!
Но, на этот раз, сомнения генерала не оправдались, - "проказник" сдержал слово. По наукам он прокатил не только на шестериках, но и на крупнейших баллах, а "балаганы", то есть, шалости, как рукой сняло!
В следующую субботу, паж Павел Сергеич, он же "Павлик", "Павленок" и "Поличка", как нежно называли его барышни, был самым блестящим кавалером на балу Фаминцовых. Он вполне успешно увивался около прелестной Мани фон дер Брюль, да не одна Маня, а все барышни чуть не сгорали со страсти к этому восхитительному танцору и дирижеру.
В воскресенье, тот же Павленок заседал в бенуаре именно того театра, где он особенно любил бывать. Здесь он ухаживал за артистками, но гораздо тоньше, и политичнее, чем вчера, на балу, за барышнями. Здесь ухаживанья, ограничивались страстными аплодисментами и бросанием громадных букетов. Чуткое сердце матери не одобряло ни того, ни другого. Во-первых, всех удивляло, что молодой театрал никогда не аплодирует известным, заведомо талантливым артисткам, а неистово хлопает второстепенным, не обнаруживающим и тени дарования.
Мамаша, умевшая garder les apparences (сохранять внешний вид), конечно, твердила всем и каждому, что "ее Поль проявляет замечательные задатки истинного мецената и поощряет молодые, начинающие таланты, вразрез рутине и невежеству толпы". Этим ловким намеком родительница желала отпарировать партеру, постоянно шикавшему ее сыночку за хлопанье бездарностям.
Что же касается букетов, бросаемых к ногам тех же сомнительных талантов, то тут уже и мамаша не отваживалась оправдывать сынка. Зато, в понедельник, наши осыпали его вопросами:
- Ну что, гирлянды-то метнул?
- Разумеется. Что за глупый вопрос!
- И не промахнулся?
- Не думаю... Напротив, попал, наверняка, в самое сердце!
Однако же, "тайны букетов" Павленочка были очень прозрачны. Даже за стенами корпуса давно было известно, что в гирляндах "металось и четырехмесячное жалованье дядьки Михеича, и облигации Лагрена, Пеля и прочих, даже большинство знаменитых "dettes d’honneur" (долги чести)". Впрочем, мало ли что люди болтают! Закончу лучше истинным фактом.
В воскресенье вечером, тайный советник, восхищенный научными, нравственными и светскими успехами сына, вспомнил сказанные им, за неделю перед тем, слова: "Остальные за тобою. Дома рассчитаемся!". Родитель, действительно рассчитался и ликвидировал все долги сына, - и неспешные, и безотлагательные.
Продолжение следует