Воспоминания светлейшего князя Николая Константиновича Имеретинского
Воспитывался я в Пажеском корпусе (1848). В мое время, между пажами, жили еще предания, восходившие почти до времени основания корпуса, а он основан был 10 октября 1802 года.
Корпусное здание, образчик зодчества знаменитого Растрелли, известно, также как и тот факт, что в этом доме жили прежде мальтийские рыцари.
Когда капитул мальтийских рыцарей кончил свое существование и его дом, в 1802 году, заняли пажи, новые жильцы спешили познакомиться с топографией местности и с устройством здания во всей подробности, с фундамента до крыши и слуховых окон включительно.
Молодежь, запертая в четырех стенах, умеет всем воспользоваться, только бы чудить наперегонки: кто кого перепроказит! И вот, при одном из первых директоров, Клингенберге (Карл Федорович), случилось один раз чудо: ночью, церковь св. Иоанна вдруг ярко осветилась и невидимая рука стала искусно играть на органе самые разнообразные мелодии.
Все жильцы корпусных зданий, кроме пажей, всполошились. Директор, давно уже почивавший, прибежал на тревогу, посмотрел в окно на освещенную церковь и сейчас же распорядился энергично и умно: велел запереть все двери изнутри, бить тревогу и сделать перекличку.
Но, несмотря на строгий розыск и самую тщательную переборку, все пажи оказались налицо!
В это время прибежал испуганный настоятель, желавший переговорить с директором "о таком неслыханном деле". Клингенберг сообщил ему результат переклички и спросил, - у кого хранятся церковные ключи, а на отзыв священника, что "ключи находятся в личном его ведении", генерал предложил "отправиться в церковь и сделать совместное расследование".
Однако же, настоятель отказался предпринять что-либо до утра, но предупредил, что, к сожалению, не может скрыть этого происшествия и должен донести по начальству.
На другой день, рано утром, перед церковью собралась вся священная коллегия, начиная с митрополита римско-католических церквей. С его благословенья и не без тайных молитв против наваждения, вошли, наконец, в церковь, но, кроме горевших повсюду паникадил и свечей, ничего особенного там не нашли. Обшарили подвалы, лазили по крыше, но нигде - никого и ничего!
Пажи, высыпавшие ко всем дверям и окнам, хохотали так неистово, что их вынуждены были отогнать прочь.
Вечером были приняты всевозможные предосторожности. Церковный сторож должен был продежурить целую ночь внутри храма, да, сверх того, директор командировал ему на подмогу двух корпусных солдат.
Настоятель, в избытке усердия, чуть не запер и не припечатал сторожей, к величайшей радости и утехе проказников-пажей, которые так расходились "в смехотворении", что из них многих рассадили под арест.
Со своей стороны, директор отдал строгое приказание дежурным офицерам, чтобы "после отбоя ни один воспитанник не смел отлучаться из корпуса ни на одну минуту".
Тем не менее, вскоре после полуночи, сторожа в ужасе разбежались из церкви и донесли, что "с хоров послышались им хохот, свист, крики, а видно никого не было; кроме того, их напугало появление каких-то черных, больших птиц, летавших по воздуху и бивших крыльями по свечам, зажигаемым в разных местах на хорах невидимой рукой".
Как только удалились сторожа, храм опять осветился сверху до низу, орган опять загудел и все пошло по вчерашнему. Снова поднялась тревога и переполох усилился. На этот раз, сам настоятель со всем причтом и директор со своим штабом, без промедления, отправились в церковь св. Иоанна.
Но в результате оказалась опять одна только иллюминация; черные птицы, так напугавшие сторожей, оказались маленькими, глупыми, молодыми галками, постоянно плодившимися на старых деревьях корпусного сада.
Настоятель храма, крайне озабоченный и растерянный, лично поехал с донесением к своему начальству, но директор остался спокойным, не бил тревоги и не делал переклички; зато, на другое утро, собрал и выстроил весь корпус, не исключая экстернов, бывавших налицо только во время классных занятий или учений.
Директор сказал перед фронтом такую речь:
- Господа, если еще раз церковь ночью осветится, или вообще, если случится там что необыкновенное, то я переберу вас всех, через десятого человека, и малейшим наказанием будет исключение из корпуса. Тут шутки плохие, - ведь это кощунство! Оно солдатскою лямкой пахнет.
С того дня как речь была сказана, освещение церкви по ночам прекратилось, также как музыка и все прочит чудеса.
Каким образом они творились, директор не узнал, да и трудно было ему узнать. Но нет тайны, которая бы не обнаружилась, и пажеские предания сохранили разгадку.
Здания на среднем дворе представляли четырёхугольник, так как главный корпус был справа и слева соединен, под прямым углом, галереями, с противоположным зданием, в центра которого была церковь св. Иоанна. По крышам и карнизам пробирались до слуховых окон церковных хоров и творили чудеса, а так как шалили преимущественно экстерны, жившие у корпусных офицеров, то ни переклички, ни расследованиям не могли поймать и уличить проворных и цепких проказников.
С какими удальцами приходилось иметь дело директору Клингенбергу покажет еще следующий случай: один из пажей, за леность, лишен был воскресного отпуска, о чем ему и было объявлено в субботу вечером, по приказанию инспектора классов.
А в воскресенье утром, сам инспектор встретил того же пажа в числе гуляющих по Невскому проспекту.
Дезертир был остановлен, отправлен в корпус и посажен под арест, по распоряжению директора.
В то же воскресенье, Клингенберг, с семейством, отправился в театр. Он сел в четырехместную карету тогдашнего образца, то есть, на высоких рессорах, со складными подножками и широкими запятками, на которых, при выездах днем, или в парадных случаях, становились два рослых лакея, но вечером, или вообще при выездах запросто, брали только одного выездного и он садился уже на козлы, с кучером.
Приезжает Клингенберг в театр, входит в ложу, и что же видит? В соседней ложе сидит тот самый паж, которого он только что посадил в карцер!
Сияя новеньким, щегольским мундиром, расчёсанный, расфранчённый проказник, при появлении начальства, развязно вскочил с кресла и очень мило и ловко раскланялся. Директор был человек светский и с большим тактом, а потому он весело и любезно отвечал на приветствие своего соседа по ложе, а сам думал себе:
Ого, приятель, этот фокус тебе даром не пройдет! Вижу я где ты очутился, а теперь пойду-ка, посмотрю на ту ложу, где ты должен быть, и узнаю почему тебя там нет? Размышляя, таким образом, генерал лукаво поглядывал на своего соседа: не улепетнет-ли? Да нет, не уйдешь, голубчик!
Но проказник и не думал стушевываться, а, напротив, с наслаждением следил за очаровательным балетом.
Не дожидаясь конца представления, Клингенберг шепнул своим, что ему нужно ехать, а что экипаж он пришлет назад; сам же незаметно вышел из ложи, сел в карету и велел ехать домой как можно скорее (квартира директора находилась в самом здании корпуса). Дома он дал себе только время переодеться, сейчас же отправился в корпус и вызвал дежурного офицера.
- Где паж такой-то?
Офицер удивился и поспешил напомнить, что этот паж находится под арестом, по личному приказанию его превосходительства.
- Да, я знаю, что он арестован по моему приказанию; только уверены ли вы, что он действительно в эту минуту найдется в карцере?
Офицер твердо отвечал, что вполне уверен и ручается за это головою.
- Ну, дешево же вы цените свою голову, сказал, смеясь, директор, - не угодно ли пожаловать со мною на поверку.
Пошли, принесли свечку, отперли карцер и там ожидали директора еще сильнейший сюрприз. На жесткой, деревянной скамье лежал, свернувшись калачиком, давешний соседи его по ложе. Он, казалось, спал богатырскими сном и таки храпел, что, говоря словами Гоголя: "тут было все - и барабан, и флейта, и какой-то отрывистый звук, точно собачий лай".
Когда офицер разбудили арестанта и тот вытянулся в струнку, директор, не веривший глазам, взял свечку, посветил в лицо проказника и осмотрел его с головы до ног. - Да, это он...- точно он самый, но в каком виде!
В полурасстёгнутой, нечищеной куртке, с взъерошенными волосами и с лицом, до того заспанным, что, бедный, не мог даже вынести мерцанья одной свечки и болезненно защурился. Вышла преоригинальная сцена.
Арестант как будто успел прийти в себя и пугливо приглаживал волосы, застегивался и поспешно чистил куртку обшлагом. Дежурный офицер, несколько обиженный замечанием, что он дешево ценит свою голову, с недоумением посматривал то на генерала, то на пажа.
Директор же расхаживал по карцеру и думал крепкую думу. Он решился не сойти с места, пока не узнает разгадку этой неслыханной проделки. Он обратился к дежурному офицеру:
- Благодарю вас, прошу больше не беспокоиться и продолжать дежурство, а мне надобно поговорить с этим воспитанником наедине.
Офицер ушёл, генерал проводил его глазами, потом запер дверь, подошёл к арестанту и, ласково ударяя его по плечу, сказал:
- Послушайте, даю вам честное мое слово, что не только не взыщу, а даже выпущу вас из карцера, но с условием, чтоб вы откровенно рассказали: каким образом удалось вам сыграть со мною эту штуку? Смотрите, не упускайте ни малейшей подробности.
Паж, не призадумываясь, также просто отвечал:
- Ваше превосходительство, виноват, но дело вышло очень просто: когда вы изволили выйти из ложи, я выждал несколько минут и следовал за вами издали. Вы прошли через большой подъезд, - я выскочил из бокового, а, когда ваша карета со мной поравнялась, вскочил на запятки и доехал вместе с вами, но, не доезжая до корпуса, соскочил, вошел в боковые ворота, пробежал по лазарету и столовой в карцер; пока вы изволили прийти, я успел даже и вздремнуть.
Директор всё еще не верил и спросил:
- Да ведь вы в театре были в мундире и вообще, - щеголем? Куда же вы все это дели и каким образом успели так преобразиться?
- Ваше превосходительство, в лазарете не было ни одного больного и я раздевался на бегу. Шляпу и мундир сбросил в глазной палате, брюки в трудной и в одном белье добежал, по темной столовой, до карцера, где куртка была наготове: во всем этом ни малейшей трудности не было.
- Ну, а кто вас выпустил? Кто отпер карцер?
Паж побледнел, но сказал твердо и спокойно: - Ваше превосходительство, об одном осмелюсь просить, - разрешите мне не отвечать на этот вопрос! - директор уважил.
- Ну, ну хорошо, хорошо, - я понимаю, не отвечайте!
Потом генерал неожиданно захохотал, - вы тем более правы, - прибавил он, что мне и самому приходится быть таким же нарушителем порядка, как тот, кто вас выпустил! Теперь я и сам должен вам отпереть, так чтобы никто не видел. Идите за мною, - вы свободны!
И директор, действительно, собственноручно отпер дверь, оглянулся кругом и со смехом пропустил вперед своего узника. При расставании он сказал: - Смотрите же, покорно прошу, чтобы все это оставалось между нами!
Но проказа, между ними, не осталась, - она вошла в предание, а теперь перешла и на бумагу.
Необходимо прибавить, что когда я уже был офицером гвардии, мне, к крайнему удивлению, пришлось услышать, в кругу товарищей, ту же самую повесть, но героем ее был уже не паж, а известный проказник и весельчак 1840 годов, Московского полка офицер Булгаков (Константин Александрович).
Рассказывали, что великий князь Михаил Павлович хотя сердился, но тешился "проделками" Булгакова и зорко следил за ним повсюду. Случилось, что в лагерное время, великий князь встретил Булгакова в Царском Селе, тогда как, по полковому приказу, он в тот же день назначен был дежурным по полку.
На вопрос, - "чем рискует должностное лицо, если отлучится от своего поста?", Булгаков отвечал: "Ничем, если во всякое время встретит начальника на своем посту".
Михаил Павлович ничего не возразил, а поехал прямо в Красное село, в Московский лагерь.
Булгаков, будто бы, вскочил на задок экипажа, подъехал к лагерю, вовремя соскочил, пробежал кратчайшим путем к своему лагерю, успел переодеться и встретил великого князя с рапортом.
Этот рассказ неправдоподобен до нелепости. Великий князь Михаил Павлович никогда не ездил в карете и, вообще, ни в каком экипаже с запятками!
Ездил он исключительно в коляске, на дрожках или в санях. Все эти экипажи отличались высоким сиденьем. Поместиться на рессорах или на тонких поперечных связях коляски, особенно при тогдашних высоких головных уборах, было немыслимо даже и для пажа, а не только для гвардейского офицера.
Напротив того, пажеская проделка выдержит самую строгую критику.
Подкупить карцерного сторожа, отставного солдата, у которого хранились ключи, по той простой причине, что он в них беспрестанно нуждался, прислуживая арестованным, было делом столь же легким, как и проехать, вечером, на широких запятках старинной кареты.
