Начало .
Неделя до суда по выселению пролетела как один бесконечный день. Я вставала в шесть, собирала детей, отводила в школу и садик, потом ехала к Галине Сергеевне или сидела в съёмной квартире и перебирала документы. Катя спрашивала про папу. Я говорила, что он болеет и лежит в больнице. Егор молчал, но я видела, как он смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю.
Дима звонил каждый вечер. Из больницы. Голос стал тише, спокойнее. Он просил прощения, говорил, что больше не пьёт, что понял свои ошибки. Я слушала и молчала. На пятый день он попросил:
— Лена, можно я увижу детей? Хотя бы в парке? С вами вместе. Я не один, ты рядом будешь.
Я думала долго. Потом спросила у Галины Сергеевны.
— Юридически он имеет право, — сказала она. — Но если вы боитесь, можно через суд установить порядок общения. Это долго. Если хотите попробовать сами — попробуйте. Но будьте осторожны.
Я решила попробовать. Назначила встречу в воскресенье в парке, недалеко от нашей съёмной квартиры. Сказала детям. Катя обрадовалась, запрыгала. Егор нахмурился.
— Мам, зачем?
— Он твой отец, Егор. Он хочет тебя видеть.
— А я не хочу.
— Просто попробуй. Посидишь рядом со мной. Если будет неприятно — уйдём.
Он кивнул, но глаза остались холодными.
В воскресенье утром мы пошли в парк. Я держала Катю за руку, Егор шёл чуть сзади. Дима уже сидел на скамейке у пруда. Похудевший, бледный, в чистой куртке. Увидел нас, встал, шагнул навстречу.
— Катя! Егор!
Катя вырвалась и побежала к нему. Он подхватил её, обнял, прижал к себе. Она обвила его шею руками и заплакала.
— Папочка, папочка, ты где был? Я скучала!
— Я тоже, доченька. Я тоже.
Егор подошёл медленно, остановился в двух шагах. Дима посмотрел на него, протянул руку.
— Егор...
— Здравствуй, — сухо сказал сын, не принимая руки.
Дима опустил руку. Посадил Катю на скамейку, сел рядом. Мы с Егором сели напротив.
— Как вы? — спросил Дима.
— Нормально, — ответила я.
— Я в больнице лежал. Врачи сказали, если бы скорая не приехала, мог замёрзнуть насмерть.
— Зачем ты пил? — спросил Егор жёстко.
Дима посмотрел на него, вздохнул.
— Глупость сделал. Думал, так легче будет. А стало только хуже.
— Ты нас бросил, — продолжал Егор. — Ты ушёл к другой. Ты даже не звонил.
— Я дурак, Егор. Большой дурак. Я всё понял. Поздно, наверное, но понял.
— Поздно, — согласился Егор.
Катя сидела на коленях у отца и гладила его по щеке.
— Папа, ты больше не уйдёшь?
Дима посмотрел на меня.
— Если мама позволит, я буду приходить к вам. Часто. А жить мы будем отдельно. Пока.
— Почему отдельно? — Катя нахмурилась.
— Так надо, доченька. Я много плохого сделал. Надо исправить.
Мы просидели в парке час. Дима рассказывал детям про больницу, про докторов, про то, как ему было стыдно. Катя слушала с открытым ртом. Егор сидел с каменным лицом, но я заметила, что он иногда косится на отца. В конце Дима достал из пакета два подарка — Кате куклу, Егору наушники.
— Это вам. Я немного заработал в больнице, помогал медсёстрам.
Егор взял наушники, повертел в руках.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Мы попрощались. Дима обнял Катю, хотел обнять Егора, но тот отстранился. Дима кивнул и ушёл. Я смотрела ему вслед и думала: может, правда? Может, он изменился? Но внутри было пусто. Доверие убить легко, а воскресить почти невозможно.
Вечером я позвонила Галине Сергеевне, рассказала про встречу.
— Хорошо, что пошли на контакт, — сказала она. — Для суда это плюс. Покажете, что не препятствуете общению.
— А суд когда?
— Послезавтра. Иск свекрови о выселении. Районный суд, десять утра.
— Я буду.
— Лена, готовьтесь к худшему. У неё адвокат сильный. Но у нас есть свидетель и документы. Будем биться.
Два дня пролетели в подготовке. Я перебирала квитанции, учила показания, репетировала ответы. Егор помогал, сидел рядом и слушал, как я бормочу.
— Мам, ты справишься, — сказал он накануне. — Ты сильная.
— Спасибо, сынок.
Утром в суд я ехала одна. Галина Сергеевна ждала у входа. Мы зашли в зал. Народу было много. Антонина Петровна сидела в первом ряду, рядом с ней адвокат Виктор Сергеевич. Димы не было.
Судья, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом, начал заседание.
— Истица Антонина Петровна Соколова требует признать ответчицу Елену Владимировну Соколову утратившей право пользования жилым помещением и выселить её с несовершеннолетними детьми. Основание — добровольный выезд ответчицы на другое место жительства, отсутствие её вещей в квартире и чинение препятствий собственнику.
Адвокат встал, начал говорить. Красиво, гладко. Про то, что я сама ушла, что вещи вывезла, что свекровь — пожилой человек, имеет право на покой, а я её терроризирую. Я слушала и поражалась, как можно перевернуть всё с ног на голову.
Потом выступила Антонина Петровна. Она всплакнула, рассказала, как я её оскорбляла, как не пускала в квартиру, как выкинула её вещи. Врала так искренне, что я на мгновение усомнилась — а может, так и было?
Потом слово дали мне. Галина Сергеевна поднялась.
— Ваша честь, ответчица не выезжала добровольно. Она была лишена доступа в квартиру в результате противоправных действий истицы, которая самовольно сменила замки. Вещи ответчицы были вывезены уже после этого, с разрешения истицы, которая обманом заставила ответчицу забрать их, чтобы создать видимость добровольного выезда. У нас есть свидетель.
Вызвали бабу Зою. Она вошла, присягнула, рассказала всё, как было. Про смену замков, про то, как свекровь выносила вещи, про то, как я ночевала у неё. Судья слушал внимательно, записывал.
Адвокат свекрови попытался дискредитировать свидетеля.
— Скажите, вы дружите с ответчицей?
— Мы соседи, — ответила баба Зоя. — Дружим.
— То есть вы заинтересованы в исходе дела?
— Я заинтересована в правде. Я видела своими глазами, как женщину с детьми на улицу выставили. Если это по закону, то закон такой... извините.
Судья сделал замечание, но я заметила, что он усмехнулся.
Потом вызвали меня. Я рассказала про ипотеку, про десять лет выплат, про квитанции. Предъявила документы. Адвокат свекрови набросился:
— Вы платили за проживание. Это ваша обязанность как нанимателей.
— Мы не наниматели. Мы члены семьи собственника. Ипотеку платили мы, а не свекровь. Она не потратила ни копейки.
— У вас есть расписки, что вы давали деньги именно на ипотеку?
— Есть квитанции об оплате. С моей карты, с карты мужа. Десять лет.
— Но муж не оспаривает, что деньги давала мать?
— Муж сейчас в больнице. Но если спросить, он подтвердит, что мы платили сами.
Судья взял паузу. Объявил перерыв на час.
Мы вышли в коридор. Галина Сергеевна была спокойна.
— Держимся, Лена. Судья въедливый, но справедливый. Шансы есть.
В коридоре ко мне подошла Антонина Петровна. Глаза злые, губы сжаты.
— Думаешь, выиграешь? — прошипела она. — У меня адвокат из Москвы. Я тебя в порошок сотру.
— Ваш адвокат из Москвы, а правда на моей стороне, — ответила я.
— Правда? — она засмеялась. — Кому нужна твоя правда? Квартира моя. И ты отсюда вылетишь.
— Посмотрим.
В этот момент из лифта вышел Дима. Бледный, взъерошенный, в больничной одежде поверх которой была накинута куртка. Он подошёл к нам.
— Мам, прекрати.
Антонина Петровна опешила.
— Ты чего здесь? Ты из больницы сбежал?
— Сбежал. Чтобы сказать правду.
Он повернулся ко мне.
— Лена, можно мне в суд? Я хочу сказать, как было.
Я посмотрела на Галину Сергеевну. Та кивнула.
— Заходи, — сказала я.
Когда судья объявил заседание продолженным, Дима попросил слова. Судья удивился, но разрешил.
— Я Дима Соколов, сын истицы и муж ответчицы, — начал он. — Хочу сказать, что ипотеку за квартиру платили мы с женой. Десять лет. Мать не дала ни рубля. Она только первый взнос дала, и то мы потом ей эти деньги вернули, когда она просила. У меня есть расписка.
Он достал из кармана мятый листок. Я ахнула. Расписка? Откуда?
— Я нашёл у неё дома, когда ночевал, — пояснил Дима. — Она хранила. Там написано, что она получила от нас двести тысяч в счёт погашения долга за первый взнос.
Судья взял расписку, изучил. Антонина Петровна побелела.
— Это подделка! — закричала она. — Он врёт!
— Тишина в зале! — прикрикнул судья. — Свидетель, вы подтверждаете, что это расписка вашей матери?
— Да. Она собственноручно писала. Я узнаю почерк.
Адвокат свекрови вскочил.
— Ваша честь, это провокация! Сын против матери!
— Сын против лжи, — сказал Дима. — Я много наврал в жизни. Хватит.
Судья удалился на совещание. Мы ждали час. Антонина Петровна сидела ни жива ни мертва. Дима стоял у стены, не глядя на неё.
Когда судья вернулся, все встали.
— Решением суда в иске Антонине Петровне Соколовой о признании Елены Владимировны Соколовой утратившей право пользования жилым помещением и выселении отказать. Учитывая, что ответчица и её несовершеннолетние дети имеют равные права на проживание, а также принимая во внимание представленные доказательства о вложении средств в погашение ипотеки, суд считает требования истицы необоснованными. Встречный иск о признании права на долю в квартире будет рассмотрен отдельно.
Я выдохнула. Галина Сергеевна улыбнулась. Антонина Петровна зарыдала в голос.
— Это неправда! Я буду обжаловать!
— Обжалуйте, — сказал судья и ушёл.
В коридоре ко мне подошёл Дима.
— Лена, я не заслужил прощения. Но я рад, что помог.
— Зачем ты это сделал?
— Затем, что устал врать. И мать устала врать. Пора заканчивать.
— Спасибо.
— Не за что.
Он ушёл, сутулый, в больничной одежде. Я смотрела ему вслед и думала: может, не всё потеряно? Может, люди меняются?
Через месяц был суд по разводу. Дима не возражал. Брак расторгли. Алименты назначили — четверть от всех доходов. Дима обещал платить. Сказал, что нашёл работу, устроился в такси.
— Буду возить людей, — сказал он. — Деньги нормальные. Детям помогу.
— Хорошо.
— Лена, я не прошу вернуться. Но можно я буду видеть детей? По выходным?
— Можно. Если они захотят.
Он приходил по субботам. Забирал Катю и Егора в парк, в кино, в кафе. Егор сначала держался отстранённо, потом начал разговаривать. Катя бежала к отцу каждый раз с визгом. Я смотрела из окна и думала: жизнь продолжается.
Свекровь подала апелляцию. Проиграла. Потом ещё одну. Снова проиграла. Адвокат её слился, сказал, что дело бесперспективное. Антонина Петровна затихла. Иногда звонила, но без прежней злобы. Однажды попросила:
— Лена, можно я внуков увижу?
— Зачем?
— Соскучилась. Я старая, глупая была. Прости.
Я подумала и разрешила. Она приходила, сидела на лавочке в парке, смотрела, как Катя катается на качелях. Егор держался рядом со мной, но не убегал. Так и жили.
Квартиру она продавать передумала. Сказала, что оставит детям. Мы продолжали там жить, но уже по-новому. Я знала, что имею право на долю. Но судиться дальше не стала. Хватит.
Деньги, снятые с карты Димы, я потратила на детей. Купила Кате новый телефон, Егору — форму для хоккея, о которой он мечтал. Остальное положила на счёт. Машину вернула, когда Дима попросил. Он устроился в такси, машина была нужна для работы. Мы договорились, что он платит мне половину от заработка, пока не выплатит свою долю. Он платил исправно.
Оксана объявилась через месяц. Прислала Диме сообщение, просила прощения, хотела вернуться. Он показал мне.
— Что думаешь? — спросил.
— Твоё дело.
— Я не вернусь. Хватит с меня воздушных замков.
Он удалил её номер.
Мы не сошлись обратно. И не могли. Слишком много боли. Но научились быть родителями вместе. Водили детей в зоопарк, сидели на школьных концертах, обсуждали оценки. Иногда пили кофе после того, как отводили Катю на кружок. Говорили о работе, о погоде, о детях. Никогда — о нас. Той нас больше не было.
Катя как-то спросила:
— Мам, а почему вы с папой не живёте вместе?
— Потому что так лучше, доченька.
— А ты его любишь?
Я задумалась.
— Я люблю его как отца моих детей. А по-другому — нет.
— А он тебя любит?
— Не знаю. Наверное, по-своему.
— А меня любит?
— Очень. И Егора.
— Ну и хорошо, — сказала Катя и убежала играть.
Егор взрослел. Через год поступил в лицей, увлёкся программированием. С отцом общался спокойно, без прежней злости. Однажды я услышала, как он сказал Диме:
— Ты поступил плохо. Но ты это понял. Значит, не всё потеряно.
Дима чуть не заплакал.
Я устроилась на работу. Не в школу, устала от детей после своих. Пошла в офис, менеджером. Платят немного, но спокойно. Вечерами мы с Катей читаем книги, Егор сидит за компом. Иногда приходит баба Зоя, приносит пирожки.
Свекровь умерла через два года. Инсульт. Дима плакал на похоронах. Я стояла рядом, держала детей за руки. Она оставила квартиру Диме. Он пришёл ко мне вечером.
— Лена, квартира теперь моя. Я хочу переписать половину на детей. А ты... ты можешь жить там сколько хочешь.
— Спасибо.
— Это тебе спасибо. За то, что не убила тогда.
Я улыбнулась.
— Я не убийца. Я мать.
Он кивнул и ушёл.
Прошло три года. Катя пошла в первый класс. Егор закончил девятый, поступил в колледж. Дима женился. На хорошей женщине, учительнице, с двумя детьми. Мы познакомились. Нормальная, спокойная. Катя ездит к ним на выходные, говорит, что у папы вкусные блины.
Я одна. И мне хорошо. Иногда думаю о том, что было. О той ночи на кухне, о деньгах, о судах, о бабе Зое с пирожками. Странно, но я благодарна. За то, что прошла через это. За то, что стала сильнее. За то, что дети со мной.
Вчера Катя спросила:
— Мам, а ты счастлива?
Я посмотрела на неё, на Егора, который сидел за компом и что-то печатал, на солнце за окном.
— Да, доченька. Счастлива.
— А папа?
— Папа тоже счастлив. У него своя жизнь.
— А мы?
— А мы — семья. Всегда. Даже если живём отдельно.
Она кивнула и побежала рисовать.
Я подошла к окну. За стеклом шёл снег. Красиво, тихо. Вспомнила фразу Димы про воздух. Он тогда сказал любовнице, что она — воздух. А я — корова с борщами. Странно, но воздух оказался пустотой. А борщи — жизнью. Настоящей, тёплой, живой.
Я не мечтала. Я просто жила. И этого было достаточно.