Мой лживый муж бросил меня и детей ради любовницы из интернета, а я отомстила лишив его всех денег!

Вечер пятницы ничего не предвещал. Я стояла у плиты, варила куриный суп с лапшой, как любил Дима. Наша младшая, Катя, сидела на полу в коридоре и обувала куклу в валенок. Старший, Егор, делал уроки под громкий звук из наушников. Обычный домашний вечер. Тихое семейное счастье, которое сейчас вспоминается как насмешка.

Дима пришёл с работы пораньше. Кинул ключи на тумбочку, чмокнул меня куда-то в ухо и сразу нырнул в комнату. Я не придала значения. Он всегда уставал. Работа у него нервная, продажи, план, вечные звонки. Я только крикнула вдогонку:

— Дим, через полчаса ужин. Сполосни руки.

Он что-то промычал в ответ.

Я нарезала хлеб, разложила салфетки. Заглянула в комнату. Мой муж сидел на диване, поджав под себя ногу, и пялился в телефон. На его лице блуждала такая улыбка, что я сначала подумала — бонус дали на работе. Глаза горят, губы шевелятся, словно шепчет что-то. Пальцы быстро-быстро стучат по экрану.

— Дим, я сказала, ужин готов.

— Ага, — не отрываясь от телефона.

— Ты кого-то читаешь?

— Ага.

— Кого?

Он поднял голову. Взгляд раздражённый, как будто я отвлекла от важнейшего дела.

— Лен, ну чего ты пристала? Статью читаю по работе.

— По работе в телефоне в восемь вечера?

— Современный мир, дорогая. Тебе не понять.

Я промолчала. Я всегда молчу, когда он начинает говорить про современный мир и моё непонимание. Я всего лишь учитель начальных классов. Куда мне до менеджеров по продажам.

Мы поужинали. Вернее, ужинала я и дети. Дима ковырял вилкой в тарелке, а телефон положил рядом с салфеткой. Каждые тридцать секунд поглядывал на экран. Катя что-то рассказывала про свой садик, про то, как Маша из старшей группы поделилась конфетой. Дима кивал, но я видела — он не слышит. Его голова была в телефоне.

— Пап, а ты пойдёшь в воскресенье на каток? — спросил Егор.

— А? Что? На какой каток?

— Мы же договаривались. В воскресенье. Ты, я и Катя.

— В воскресенье? — Дима почесал затылок. — В воскресенье у меня встреча.

— С кем? — спросила я.

— С клиентом.

— В воскресенье?

— Лена, клиенты не спрашивают, когда им удобно. Я могу пойти или я могу зарабатывать деньги. Выбирай.

Егор опустил глаза. Катя надула губы. Я сжала вилку так, что побелели костяшки, но смолчала. Не при детях.

Ночью я проснулась от того, что его половина кровати была пуста. Сердце сразу заколотилось где-то в горле. Материнское чувство? Женское? Не знаю. Я прислушалась. Тишина. Но какая-то нехорошая, звенящая.

Я встала. Прошла по коридору босиком, стараясь не скрипеть. Из кухни доносился приглушённый голос. Дима говорил шёпотом, но в три часа ночи каждый звук слышен, как под увеличительным стеклом.

— Скучаю... Нет, не могу сейчас... Да, она спит... Я тоже, малыш... Завтра обязательно позвоню, как только... И я тебя...

Малыш. Он называет кого-то малышом. Меня он не называл малышом лет десять.

Я толкнула дверь. Дима стоял у окна в одних трусах, спиной ко мне. Телефон прижат к уху. Худые лопатки, взъерошенные волосы. Он тихо смеялся в трубку.

— Воздух по ночам полезнее, — сказала я громко.

Он подпрыгнул на месте, обернулся. Телефон выскользнул из пальцев, ударился о подоконник и упал на пол. Динамик выплюнул женский голос:

— Дима? Дима, что случилось? Ты где?

Я наклонилась, подняла телефон. На экране высветилось имя: «Оксана К.». Иконка профиля — рыжая женщина с пухлыми губами, улыбается в камеру.

— Оксана с работы интересуется, где ты, — сказала я спокойно. — Ответишь или мне сказать?

Дима выхватил телефон, прижал к уху.

— Оксана, перезвоню. Да, всё нормально. Да. Пока.

Он сбросил звонок и уставился на меня. Глаза бегали, губы кривились. Я молчала. Я смотрела на этого человека, с которым прожила пятнадцать лет, и не узнавала его. Чужой дядька в трусах, с испуганными глазами.

— Ты чего встала? — зашипел он. — Детей разбудишь!

— Детей? — переспросила я. — Ты сейчас про детей вспомнил?

— Лена, это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

— Ты думаешь какая-то ерунда. Это коллега. У неё проблемы. Мы просто общаемся.

— В три часа ночи?

— У неё часовой пояс другой. Она в командировке.

— Где?

— В... ну, в Казахстане.

— Дима, в Казахстане разница с Москвой два часа. Там сейчас пять утра. Тоже нормальное время для рабочих проблем.

Он замолчал. Засопел, как ребёнок, которого поймали за руку в банке с вареньем.

— Давай спать, — буркнул он. — Завтра поговорим.

— Нет, — сказала я. — Не завтра. Сейчас.

Я села за кухонный стол. Ноги дрожали, но я села ровно, сложила руки перед собой, как на родительском собрании. Дима мялся у окна.

— Кто она?

— Никто.

— Дима, я не отстану.

— Лена, ну чего ты лезешь? Я мужик, мне нужно разнообразие. Ты целыми днями дома, дети, школа, уроки. А я работаю, я устаю. Мне нужно расслабляться.

— Расслабляться? — мой голос дрогнул. — Расслабляться с женщиной по ночам?

— Мы просто общаемся! Она понимает меня. Она слушает. Она не пилит каждый вечер про каток и суп.

Я встала. Подошла к нему близко-близко. Заглянула в глаза.

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько длится?

Он отвернулся. Плечи опустились.

— Три месяца.

Три месяца. Три месяца он улыбался в телефон. Три месяца находился рядом со мной, с детьми, а мыслями был с другой.

— И что дальше?

— Я не знаю.

— Ты любишь её?

Он молчал долго. Потом поднял глаза. В них не было вины. Только злость. Злость на меня за то, что я поймала, за то, что пришлось признаваться.

— Люблю.

Одно слово. Оно упало между нами и разбило всё. Пятнадцать лет, две беременности, бессонные ночи у кроваток, первые зубы, первые шаги, школьные линейки, больничные, ипотека, обои, которые мы вместе клеили на кухне, диван, который выбирали три воскресенья подряд — всё это покрылось трещиной и рассыпалось в пыль.

— А мы? — спросила я тихо. — А дети?

— Лена, ты сильная. Ты справишься. А она... она без меня пропадёт. Она такая ранимая. У неё муж бывший алкаш, она одна, понимаешь? Ей нужна защита.

Я слушала и не верила своим ушам. Ей нужна защита. А мне, которая пятнадцать лет стирала его носки, рожала в муках, ночами не спала, когда дети болели, стояла в очередях к врачам, экономила на себе, чтобы он новую куртку купил — мне защита не нужна. Я сильная. Я вывезу.

— Где вы познакомились?

— В интернете. В игре. Она тоже играет. Мы в одном клане.

— В каком клане?

— Лена, не важно. Это другой мир. Ты не поймёшь.

Другой мир. У него появился другой мир. А я осталась в этом — с куриным супом, домашкой по математике и резиновыми сапогами Кати в прихожей.

— Ты уходишь?

Он вздохнул, почесал грудь.

— Наверное, да. Надо побыть раздельно. Разобраться в себе.

— Разобраться в себе? Ты уходишь к ней?

— Я не знаю. Может, поживу пока у мамы. А там видно будет.

— У мамы? — я усмехнулась. — Ты сорок лет мужик, а уходишь к маме?

— Лена, не язви. И так тяжело.

— Тяжело ему.

Мы стояли друг напротив друга на кухне. За окном начинало светать. Где-то за стеной кашлянула во сне Катя. Егор скрипнул кроватью. Скоро вставать в школу.

— Когда?

— Что когда?

— Когда ты уйдёшь?

Он посмотрел на часы на плите. Половина пятого утра.

— Давай сегодня. Чего тянуть.

— Сегодня? Сейчас?

— Ну не сейчас сейчас. Утром соберу вещи. Пока детей не видно. Незачем им это видеть.

Он заботливый. Не хочет, чтобы дети видели, как папа уходит к любовнице из интернета. Какая трогательная забота.

Я пошла в спальню. Легла на свою сторону, отвернулась к стене. Дима пришёл через полчаса, лёг на спину, уставился в потолок. Мы лежали, как два чужих человека в гостиничном номере. Я не плакала. Слёзы придут потом, когда схлынет шок.

Утром я встала в семь, как обычно. Собрала завтрак, разбудила детей. Дима не вышел. Лежал в спальне, делал вид, что спит. Я не стала его будить.

— Мам, а папа пойдёт нас провожать? — спросила Катя, натягивая шапку.

— Папа позже встанет, солнышко. У него выходной.

— А на каток мы в воскресенье пойдём?

— Сходим. Обязательно сходим.

Я поцеловала детей, закрыла дверь. Прислонилась лбом к холодному косяку. Посидела так минуту. Потом выпрямилась и пошла в спальню.

Дима сидел на кровати в трусах и смотрел в телефон. Услышав меня, поднял голову.

— Дети ушли?

— Ушли.

— Я поговорить хотел.

— Давай.

— Я вещи соберу. Немного. Остальное потом.

— Собирай.

Он встал, открыл шкаф, начал кидать джинсы на кровать. Я смотрела. Он мялся, не знал, что сказать. Потом выдавил:

— Ты это... не переживай сильно. Я буду помогать. Алименты буду платить. Как положено.

— Хорошо.

— Ты только маме моей ничего не говори пока. Она пожилая, расстроится.

— А она не знает?

— Не знает. Я ей не говорил. Скажу потом.

Я кивнула. Мне было всё равно. Внутри была пустота.

Он собрал сумку. Небольшую, спортивную. Помялся у порога.

— Я позвоню.

— Звони.

— Лен, ты прости, если что.

— Угу.

Он вышел. Дверь щёлкнула замком. Я села на пол в коридоре, прямо на коврик, об который он вытер ноги. Посидела. Встала. Пошла на кухню мыть посуду.

Через час зазвонил телефон. Я посмотрела на экран. Свекровь. Антонина Петровна. Трубку брать не хотелось, но она будет звонить, пока не дозвонится.

— Алло.

— Ленка, это я. Слушай, ты чего Диме сделала? Он ко мне припёрся с вещами, сам не свой, молчит, как партизан. Ты его довела? Опять пилила?

Я глубоко вздохнула.

— Антонина Петровна, это к Диме вопросы. Он вам всё расскажет.

— Ах, к Диме? А я тебе говорю — бабы вечно мужиков доводят! Ходит теперь, глаза красные. Ты уж смотри у меня, невестка. Если из-за тебя брак развалится, я тебя с твоими выродками на улицу выставлю! Квартира моя! Я её покупала! Поняла?

— Поняла.

— То-то же. Давай мужика назад забирай, чтоб духу его у меня не было.

Она бросила трубку. Я посмотрела на телефон. На стену. На часы. Десять утра. Вся жизнь перевернулась за одну ночь.

Я пошла в спальню. Села на его сторону кровати. Вдохнула запах его подушки. Одеколон, сигареты, что-то родное. В голове крутилось одно слово — выродки. Своих внуков она назвала выродками. А квартира её. Это правда. Квартира её. Она купила её десять лет назад, записала на себя. Мы только жили здесь, платили за коммуналку, делали ремонт. А по документам это её собственность.

Я встала. Подошла к шкафу. На верхней полке, под грудой старых одеял, стояла коробка из-под обуви. Я храню там документы. Паспорта старые, свидетельства о рождении детей, дипломы, какие-то квитанции.

Я сняла коробку, села на пол, высыпала содержимое. Ворошила бумаги дрожащими руками. Свидетельство о браке. Свидетельство о рождении Егора. Катино свидетельство. Диплом Димы. Мои трудовые книжки. И вдруг...

Я замерла.

Старый конверт, пожелтевший по краям. Я вспомнила этот день. Три года назад. Дима тогда влез в жуткие долги. Хотел открыть свой бизнес, взял кредит, прогорел. К нему приставы приходили. Банки звонили каждый час. Мы боялись, что останемся на улице. Ипотеку тогда ещё платили за эту квартиру, хотя формально хозяйкой была свекровь, она нам дала деньги на первый взнос, но мы выплачивали кредит.

И вот тогда, чтобы спасти имущество, я пошла на хитрость. Уговорила Диму оформить на меня генеральную доверенность. Якобы чтобы я могла быстрее решать вопросы с банками, договариваться о реструктуризации, подписывать бумаги, пока он на работе. Он согласился. Ему было всё равно, он трясся от страха. Мы сходили к нотариусу, и он подписал. Не глядя, как всегда.

Я развернула пожелтевший лист. Генеральная доверенность. На управление всем имуществом. На распоряжение счетами. На представление интересов во всех инстанциях. С правом продажи и покупки. С правом подписи. Срок действия — три года. Нотариально заверено.

Я посмотрела на дату. До окончания срока оставался месяц. Месяц, в течение которого я имею право делать с его имуществом и счетами всё, что захочу.

В коридоре зазвонил домофон. Я вздрогнула. Подошла к двери, нажала кнопку.

— Кто?

— Лена, открой. Это свои.

Я не узнала голос. Нажала на открытие двери. Через минуту в дверь постучали. Я открыла. На пороге стояла Антонина Петровна, за её спиной маячил муж Димы, Иван Степанович, молчаливый, вечно пьяный, вечно смотрящий в пол.

Антонина Петровна ворвалась в прихожую, сбив с тумбочки мою шапку.

— Ну что, выродки дома? — спросила она, оглядываясь. — Давай, собирай манатки. Пока по-хорошему. Сын мой ушёл, значит, и вам здесь не место. Квартира наша. Мы пришли жить.

Глава 2. Здравствуйте, я ваша свекровь (та еще штучка)

Антонина Петровна стояла в прихожей, уперев руки в бока. Короткая стрижка, крашеные в рыжий цвет волосы, на груди массивная золотая цепь, которую она купила на наши с Димой деньги в подарок себе на юбилей. За её спиной переминался с ноги на ногу Иван Степанович. От него пахло перегаром и дешёвыми сигаретами.

— Чего встала, как памятник? — рявкнула свекровь, скидывая сапоги прямо на коврик, об который Дима вчера вытирал ноги. — Вещи собирай. Мы подождём.

Я всё еще держала в руке пожелтевший лист доверенности. Спрятала его за спину, будто он мог защитить меня.

— Антонина Петровна, давайте поговорим спокойно. Дети в школе. Давайте не при них.

— А при ком? При Путине? — хохотнула она, проходя на кухню. — Садись, Ваня, чего стоишь, как неродной. Чайник поставь, Ленка. Накорми свекра.

Я машинально поставила чайник. Руки тряслись. Иван Степанович плюхнулся на табуретку, уставился в окно. Антонина Петровна открыла холодильник, поцокала языком.

— Колбасы купить не можете. Мясо мороженое. Живёте, как бомжи. А ещё детей рожаете.

Я молчала. Смотрела, как она хозяйничает на моей кухне. Достала мою кружку, мою чашку, налила себе чай, плюхнула три ложки сахара.

— Садись, чего стоишь столбом. Разговор есть.

Я села напротив. Свекровь отхлебнула чай, поморщилась.

— Горячий. Ладно. Слушай сюда, дорогая. Сын мой от тебя ушел. Правильно сделал. Ты баба скандальная, детей распустила, мужа не удержала. Теперь жить будешь как знаешь. Но в этой квартире ты больше не живёшь.

— Антонина Петровна, квартира ваша, я знаю. Но у меня двое детей. Куда мне идти?

— А мне плевать, — она поставила кружку на стол так, что чай выплеснулся на клеёнку. — Хоть в поле, хоть к мамке своей. Кстати, где твоя мать? Пусть принимает.

— Мама в деревне, у неё дом без удобств, там школа далеко, детям в город ездить...

— О, уже отговорки! — свекровь всплеснула руками. — Ваня, ты слышишь? Она ещё диктует условия! Я ей квартиру отдала на десять лет, живите, плодитесь, а теперь, когда Дима ушёл, она ещё и претензии имеет.

Иван Степанович промычал что-то невнятное.

— Я не имею претензий, — сказала я тихо. — Я просто говорю, как есть. Детям в школу, в садик. У них друзья здесь, кружки рядом.

— Ах, друзья! — передразнила свекровь. — Кружки! А то, что я мать родная, могу здесь жить, тебя не касается? Мы с Ваней решили: переезжаем. Надоело в своей двушке на первом этаже, там сыро, соседи шумные. А тут центр, лифт, мусоропровод. Дима обещал нас прописать, когда ещё вы только въехали. Но ты же вечно была против.

— Я не была против. Я просто говорила, что здесь и так тесно. Две комнаты, нас четверо, а если ещё вы...

— Цыц! — свекровь стукнула ладонью по столу. — Не твоего ума дело. Сказала — собирай вещи. Даю три дня.

— Антонина Петровна, у меня нет другого жилья. И денег нет. Дима обещал алименты, но ещё не платил.

— Алименты! — она закатила глаза. — На алименты сейчас и живи. Вон, сними комнату. А нам с Ваней тут простор нужен. Я больная, мне воздух нужен.

Она действительно больная? Врач сказал — гипертония. Ничего смертельного. И воздух ей нужен в центре города, где машины круглосуточно.

Я смотрела на её красное лицо, на золотую цепь, на маникюр, который она делает каждые две недели, и во мне закипало. Но не злость ещё. Обида.

— Вы внуков своих пожалейте, — сказала я. — Катя вас бабушкой зовёт. Егор рисунки вам рисует. Как вы можете их на улицу выгонять?

— А что внуки? — свекровь даже не моргнула. — Они твои, ты и думай. Мои внуки — это дети Димы. Если Дима с вами не живёт, какие же они мне внуки? Так, понаехали.

Иван Степанович вдруг поднял голову и посмотрел на жену.

— Тоня, может, не надо так? Дети же...

— Заткнись! — рявкнула она на мужа. — Сиди и не высовывайся. Твоё дело бутылки таскать.

Он опустил глаза. Мне стало его жалко. Но ненадолго.

— Значит так, — свекровь встала. — Три дня. В понедельник приду с замками. Чтобы духу вашего здесь не было. Поняла?

Я молчала.

— Я спрашиваю, поняла?

— Поняла.

Она натянула сапоги, поправила цепь.

— Ваня, пошли. Дела есть.

Они ушли. Хлопнула дверь. Я осталась одна на кухне среди грязных чашек, разлитого чая и чужого запаха дешёвых сигарет.

Села за стол, уронила голову на руки. Плечи затряслись. Слёзы полились сами. Я плакала не от жалости к себе. От бессилия. От того, что всё рушится. Муж ушёл, свекровь выгоняет, дети ничего не знают, а завтра суббота, и им обещан каток.

Вдруг вспомнила про доверенность. Всё ещё сжимала её в руке. Развернула, перечитала. Генеральная доверенность на имя Елены Владимировны Соколовой. Подпись Димы. Печать нотариуса. Дата.

Я сходила за телефоном. Набрала номер юриста, с которым когда-то советовалась по поводу кредитов. Она вела наши дела три года назад.

— Галина Сергеевна? Здравствуйте. Это Елена Соколова. Вы меня помните?

— Лена? Да, конечно. Что случилось? Опять кредиты?

— Хуже. Муж ушёл. Свекровь выгоняет из квартиры. Но у меня есть доверенность. Генеральная. Срок ещё месяц.

Пауза. Потом голос Галины Сергеевны стал деловым, собранным.

— Дима подписывал? Добровольно?

— Да. Три года назад. Мы тогда долги закрывали. Он сам согласился.

— Документ на руках?

— Да.

— Приезжайте. Срочно. Я в офисе до шести.

Я посмотрела на часы. Половина пятого. Дети приходят из школы в шесть. Успеваю.

Быстро натянула куртку, схватила сумку. Перед выходом остановилась. Подошла к детской комнате. На столе у Егора лежал рисунок — они с папой на катке. Папа держит Катю за руку, Егор рядом. Я сглотнула комок, вышла и закрыла дверь.

Офис Галины Сергеевны находился в центре, в старом здании с высокими потолками. Я влетела запыхавшаяся. Секретарша кивнула на дверь.

Галина Сергеевна оказалась женщиной лет пятидесяти, строгой, в очках. Она взяла доверенность, долго изучала, сверяла даты, печати.

— Всё правильно, — сказала она. — Нотариус тот же, что и обычно. Подлинность не вызывает сомнений. Что хотите делать?

— Я не знаю. Скажите, что я могу?

— Всё, — она сняла очки и посмотрела на меня внимательно. — Лена, генеральная доверенность даёт вам право распоряжаться всем имуществом доверителя, то есть Димы. Счета, недвижимость, машины. Вы можете снимать деньги, переоформлять, даже продавать.

— Продавать?

— Да. Но осторожно. Если он одумается и отзовёт доверенность, сделки могут оспорить. Но пока она действует, вы полноправный представитель.

Я молчала. Мысли путались.

— Что у вас за квартира? — спросила Галина Сергеевна.

— Квартира свекрови. Она собственник. Но мы там прописаны. Я, Дима, дети.

— Прописка не даёт права собственности. Если свекровь захочет выселить, она может через суд. Но с несовершеннолетними детьми сложнее. Суд встанет на их сторону. Но тяжба может затянуться.

— Она сказала три дня. Придёт с замками.

— Самовольно менять замки она не имеет права. Это самоуправство. Вызывайте полицию. Но лучше не доводить.

Я вздохнула.

— А что с деньгами? У Димы есть счета?

— Я не знаю. Наверное, есть зарплатная карта.

— Вы можете узнать баланс и снять деньги. По доверенности.

— А это законно?

— Лена, доверенность даёт вам право. Выданная добровольно, не отозванная. Если вы снимете деньги, это ваше право. Но потом он может подать в суд, если докажет, что вы злоупотребили. Однако доказывать сложно. Особенно если вы потратите на детей.

Я задумалась.

— А если я сниму все? До копейки?

— Технически — да. Но тогда конфликт будет жёстким. Он может заявить в полицию о краже. Но кражи нет, если есть доверенность. Это гражданско-правовые отношения.

Я смотрела в окно. За стеклом моросил дождь. Люди спешили по делам, прятались под зонтами.

— Галина Сергеевна, а если я хочу, чтобы он пожалел? Чтобы понял, как поступил с детьми?

Юрист усмехнулась.

— Понимаю. Месть — не лучший советчик. Но с юридической точки зрения у вас есть рычаги. Только подумайте хорошо. Дети останутся без отца? Он озлобится.

— Он уже без нас. Он ушёл к другой. Детей бросил. Сказал, что я сильная, справлюсь.

— А вы справитесь?

— Придётся.

Галина Сергеевна протянула мне доверенность.

— Решайте сами. Но если надумаете действовать — не тяните. Срок месяц. И не говорите ему, что у вас доверенность. Пусть думает, что потеряли или забыли.

Я кивнула. Спрятала документ в сумку.

— Сколько я вам должна?

— Пока ничего. Это консультация. Если будут сложные действия — приходите.

Я вышла из офиса. Дождь усилился. Я стояла под козырьком и смотрела на мокрый асфальт. В голове крутились цифры. Дима получает около восьмидесяти тысяч. На карте наверняка что-то есть. Плюс кредитка, которую он недавно оформил. Плюс машина, оформленная на него, но купленная в браке. Машина — совместно нажитое имущество. Я имею право на половину.

Я достала телефон. Зашла в приложение банка, которое мы когда-то подключили к его карте, чтобы вместе следить за расходами. Он не менял пароль. Я ввела код. На экране высветился баланс. Сто двадцать три тысячи рублей.

Сердце забилось чаще. Эти деньги он копил на что-то. Может, на подарок любовнице. Может, на совместный отдых. А может, просто откладывал.

Я посмотрела на историю операций. Вчера перевод пять тысяч на карту какой-то Оксаны К. Та самая. Сегодня утром ещё три тысячи. Он уже тратит на неё наши семейные деньги.

Я убрала телефон. Пошла к метро. Надо было забрать детей.

Катя выбежала из школы первая, бросилась ко мне с мокрыми рукавами.

— Мама, мама, а папа придёт сегодня?

— Нет, солнышко. Папа занят.

— А завтра на каток?

Я присела на корточки, заглянула в её серые глаза, такие же, как у Димы.

— Завтра мы пойдём на каток. Я с тобой.

— А папа?

— Папа не сможет. У него работа.

Катя надула губы. Подошёл Егор, тащил рюкзак на одном плече.

— Мам, а чего отец ушёл? Я слышал ночью.

Я вздрогнула.

— Ты не спал?

— Не спал. Вы на кухне ругались.

Я взяла его за руку, отвела в сторону, чтобы Катя не слышала.

— Егор, мы поговорим позже. Хорошо?

— Он ушёл к другой? В интернете?

Я не знала, что ответить. Сын смотрел серьёзно, по-взрослому.

— Егор, давай дома.

— Я не маленький. Мне двенадцать. Я всё понимаю.

Он отвернулся и пошёл к выходу. Я смотрела на его худую спину, на торчащие лопатки под курткой, и сердце разрывалось.

Дома я накормила детей ужином. Егор ушёл в комнату делать уроки, включил музыку погромче. Катя рисовала за кухонным столом.

Я мыла посуду и смотрела в окно. Темнело рано. Вспомнила слова свекрови: три дня. В понедельник придёт с замками.

Достала телефон. Набрала Диму. Гудки. Потом сброс. Ещё раз. Снова сброс. Он не берёт трубку. Написал в вотсапе: «Не звони, я занят».

Я сжала телефон так, что экран пошёл рябью.

— Мам, у тебя рука дрожит, — сказала Катя.

— Нет, доченька. Показалось.

— А когда папа придёт?

— Скоро.

Я соврала. Впервые соврала ребенку про отца.

Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом посапывала Катя — пришла и легла, сказала, что боится одна. Я гладила её по голове и думала.

Сто двадцать три тысячи на карте. Машина. Возможность снять деньги по доверенности. Свекровь, которая хочет выкинуть нас на улицу. Муж, который тратит на любовницу последнее.

Я встала, вышла на кухню. Достала из сумки доверенность. Положила на стол. Смотрела долго.

Потом взяла телефон и написала Галине Сергеевне:

«Скажите, а если я переведу все деньги на свой счёт, а потом подам на развод и на алименты? Это поможет?»

Она ответила через минуту:

«Поможет. Но будьте готовы к войне».

Я набрала ответ:

«Война уже началась. Только я пока не стреляла».

Утром в субботу я встала рано. Дети ещё спали. Я оделась, взяла паспорт, доверенность и пошла в банк. Отделение открывалось в девять. Я пришла к открытию, первая.

Подошла к операционистке, девушке с усталым лицом.

— Здравствуйте. У меня доверенность на счёт. Хочу снять деньги.

Девушка взяла документ, долго сверяла, забивала данные в компьютер.

— Всё верно. Доверенность действует. Какую сумму желаете снять?

— Всю. Сто двадцать три тысячи.

Девушка подняла брови.

— Всю сумму?

— Да.

— Наличными или переводом?

— Переводом на мою карту.

— Хорошо. Только учтите, это может вызвать подозрения банка. Но раз доверенность есть, мы обязаны выполнить.

Через десять минут на мой телефон пришло уведомление: зачислено 123 000 рублей.

Я вышла из банка. На улице светило солнце. Странно, но на душе было легко. Будто я сделала первый шаг.

Дома я разбудила детей, накормила завтраком.

— Мам, а на каток? — спросила Катя.

— Обязательно. Одевайтесь.

Мы пошли на каток в парк. Я каталась плохо, держалась за бортик. Дети носились вокруг. Егор умел хорошо, Катя только училась. Я смотрела на них и улыбалась.

Вдруг Катя подъехала ко мне.

— Мам, а папа тоже тут? Я видела дядю, похожего на папу.

Я оглянулась. Вдалеке, у входа в кафе, стоял Дима. С ним была женщина. Рыжая, с пухлыми губами, как на фото. Она смеялась, держала его под руку. Дима что-то говорил, показывал на каток.

Я замерла. Катя тоже смотрела туда.

— Мам, это папа?

— Да.

— А кто та тётя?

Я присела перед дочкой.

— Катенька, пойдём покатаемся дальше.

— Но папа же там!

— Он занят. Пойдём.

Я взяла её за руку и повезла к центру катка. Но Катя вывернулась и покатилась в сторону отца.

— Папа! Папа!

Дима обернулся. Увидел дочку, потом меня. Лицо его вытянулось. Рыжая женщина нахмурилась.

Катя подъехала и повисла на отце.

— Папа, ты тут! А мы тоже! Пойдём кататься!

Дима растерянно посмотрел на любовницу, потом на Катю.

— Катя, я сейчас занят.

— С кем? С этой тётей? А кто это?

Рыжая скривила губы.

— Дима, ты говорил, что детей нет.

Я подъехала ближе. Услышала эту фразу. И внутри всё оборвалось. Он сказал ей, что детей нет.

— А я есть, — сказала Катя громко. — Я Катя. Я его дочка.

Рыжая посмотрела на Диму с презрением.

— Ты мне врал? Про семью врал?

— Оксана, это не то... — начал Дима.

— Я не Лена. Я Оксана.

Она развернулась и пошла прочь, цокая каблуками по льду. Дима рванул за ней, забыв про Катю.

— Оксана, подожди!

Катя осталась стоять одна. Я подъехала, обняла её.

— Мам, почему папа ушёл с тётей? Он же с нами должен кататься.

— Потому что он дурак, доченька. Пойдём домой.

Егор стоял рядом и смотрел вслед отцу. Лицо у него было каменное.

— Я его ненавижу, — сказал он тихо.

— Егор...

— Нет, мам. Он козёл. Прости за слово.

Я не стала ругаться. Я обняла обоих детей, и мы пошли снимать коньки.

Вечером, когда дети уснули, я снова достала телефон. Дима не звонил. Даже не поинтересовался, как Катя. Я зашла в приложение банка. Проверила его карту. Там висел минус. Он ушёл в овердрафт. Видимо, любовница потребовала компенсации.

Я усмехнулась. Потом подумала о свекрови. Завтра воскресенье. А в понедельник она придёт.

Я набрала номер Галины Сергеевны. Было уже поздно, но она ответила.

— Галина Сергеевна, извините. Можно спросить?

— Да, Лена.

— Если я сейчас подам на развод и на раздел имущества, смогу ли я претендовать на машину?

— Сможете. Машина куплена в браке. Но пока вы не подали, он может её продать.

— А если я запрещу?

— Только через суд. Наложить арест. Но это долго.

Я подумала.

— А по доверенности я могу её продать?

— Технически да. Но это уже перебор. Тогда он точно подаст в суд.

— А если не продавать, а просто забрать?

— Как?

— У меня есть ключи. Второй комплект.

Галина Сергеевна помолчала.

— Лена, вы хотите угнать машину?

— Нет. Я хочу её спрятать. Пока суд не решит.

— Это самоуправство. Но если вы перегоните её в другое место, он не сможет продать. Только заявит в полицию. Но полиция скажет — гражданско-правовые отношения.

Я кивнула, хотя она не видела.

— Спасибо.

— Лена, будьте осторожны. Не перегибайте.

— Я постараюсь.

Я положила трубку. Посмотрела на ключи от машины, висевшие на крючке. Дима уехал на такси, машина осталась во дворе.

Я оделась, вышла. Двор был пуст. Машина стояла под фонарём. Я села за руль, завела. Двигатель заурчал знакомо. Я выехала со двора и поехала в сторону гаража моей подруги Светы. Она давно предлагала поставить машину к ним, если что.

Через полчаса я вернулась домой. Машина была в надёжном месте. Ключи я спрятала.

Утром в воскресенье я проснулась от звонка. Дима.

— Алло.

— Ты где машину дела? — заорал он. — Я пришёл, а её нет!

— Не знаю, — сказала я спокойно. — Наверное, угнали.

— Ты врёшь! Это ты! Верни, сука!

— Дима, не кричи. Дети спят.

— Дети! Ты мне машину верни! Я заявлю в полицию!

— Заявляй. А я заявлю на алименты и раздел имущества. И ещё на моральный ущерб за измену.

Он задохнулся от злости.

— Ты... ты... я тебя...

— Что ты меня? Бросил? Уже. Так что иди, гуляй. С Оксаной своей.

Я отключилась. Руки дрожали, но внутри было спокойно. Впервые за долгое время.

В дверь позвонили. Я посмотрела в глазок. На пороге стояла Антонина Петровна. В руках — сумка с вещами. За ней — Иван Степанович с чемоданом.

Я открыла.

— Чего так долго? — рявкнула свекровь. — Мы приехали. Замки завтра менять, а пока поживём. Освобождай комнату.

Я посторонилась, пропуская их. Антонина Петровна влетела в прихожую, скинула сапоги, прошла в комнату, где спали дети.

— Спят ещё, лентяи, — сказала она громко. — Поднимай их. Нам спальное место нужно.

Катя проснулась, села на кровати, протёрла глаза.

— Бабушка?

— Я не бабушка тебе, — отрезала свекровь. — Вставай, идите на кухню. Мы с дедом ляжем.

Егор тоже проснулся. Смотрел на бабку исподлобья.

— Вы чего пришли? — спросил он.

— Жить пришли. Квартира наша. А вы гости. Так что собирайтесь, скоро на улице окажетесь.

Я стояла в дверях и смотрела на эту картину. Дети в пижамах, испуганные. Свекровь, раскидывающая свои вещи на их кровати. Иван Степанович, мнущийся в углу.

— Антонина Петровна, — сказала я тихо, но твердо. — Выйдем на кухню. Поговорим.

— О чём с тобой говорить?

— Выйдем.

Она фыркнула, но пошла. На кухне я закрыла дверь.

— Антонина Петровна, я понимаю, что квартира ваша. Но здесь живут ваши внуки. Вы не можете выгнать их на улицу.

— Могу. Это моя собственность. Я хозяйка.

— У вас есть другие дети? Квартиры?

— Нет. Только эта и та, где жили. Но та мне не нравится.

— А куда мы пойдём?

— Мне плевать. Вон, к мамке в деревню.

— Детям в школу. Катя в первый класс пошла, Егор в шестой. Как они будут из деревни ездить?

— Это твои проблемы.

Я глубоко вздохнула. Потом достала телефон, показала ей экран.

— Антонина Петровна, я включила диктофон. Вы сейчас сказали, что выгоняете несовершеннолетних детей на улицу. Это статья. За жестокое обращение с детьми. И за самоуправство. Я пойду в полицию и в опеку. У вас будут проблемы.

Она опешила.

— Ты чего, сумасшедшая? Убери!

— Не уберу. Если вы не уйдёте сейчас и не дадите нам спокойно жить, пока не решатся вопросы, я подам заявление. И попрошу суд запретить вам приближаться к детям. Поняли?

Она смотрела на меня с ненавистью. Но в глазах мелькнул страх.

— Ты... ты... ах ты дрянь! Дима! Дима, слышишь, что твоя жена вытворяет?

— Дима сейчас с любовницей, — сказала я. — Ему не до вас.

Она задохнулась, схватилась за сердце.

— Ваня! Ваня, мне плохо!

Иван Степанович появился в дверях, посмотрел на жену, потом на меня. Взял её за руку.

— Тоня, пойдём. Не надо тут.

— Как не надо? Она нас выгоняет!

— Мы сами пришли незваные. Пойдём.

Он потащил её к выходу. Она упиралась, но он был сильнее. В прихожей она натянула сапоги и крикнула напоследок:

— Я тебя, сука, через суд выселю! Попомнишь!

Дверь захлопнулась.

Я стояла и дрожала. Из комнаты вышли дети. Катя подбежала, обняла меня за ноги.

— Мама, бабушка злая.

— Да, доченька. Злая.

Егор подошел, обнял меня за плечи.

— Мам, ты крутая. Я горжусь.

Я прижала их обоих и заплакала. Впервые за эти дни — от облегчения.

Но я знала: это только начало. Впереди суды, разборки, война. Но теперь у меня было оружие. И я собиралась его использовать.

Глава 3. Подарок юриста

В воскресенье вечером я долго не могла уснуть. Дети наконец успокоились после визита свекрови. Катя долго крутилась в кровати, задавала вопросы, на которые у меня не было ответов. Почему бабушка злая? Почему папа не приходит? Почему та тётя на катке сказала, что папа про нас врал?

Я гладила дочку по голове и придумывала щадящие формулировки. Бабушка устала. Папа занят на работе. Тётя ошиблась. Катя вроде поверила, но глаза у неё были грустные. Егор не задавал вопросов. Он просто лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Когда я зашла пожелать спокойной ночи, он отвернулся к стене.

— Егор, ты как?

— Нормально.

— Хочешь поговорить?

— Нет.

Я поцеловала его в макушку и вышла. Сердце щемило. От него я врала меньше всего. Он всё понимал сам.

Утром понедельника я встала в шесть. Надо было собрать детей в школу и садик, а потом ехать к Галине Сергеевне. Сегодня начиналась настоящая битва, и мне нужен был план.

Я разбудила Егора. Он встал молча, оделся, съел бутерброд. Катя капризничала, не хотела вставать, пришлось уговаривать. В семь сорок мы вышли из дома. Я довела их до школы и садика, поцеловала обоих.

— Мам, ты сегодня заберёшь нас? — спросила Катя.

— Да, доченька. Обязательно.

— А папа?

— Папа... не знаю, солнышко.

Я смотрела, как она входит в калитку садика, поправляя рюкзачок с единорогом. Маленькая, беззащитная. И внутри снова поднялась злость на Диму. Как можно было бросить это чудо? Ради какой-то Оксаны из интернета.

К офису Галины Сергеевны я подъехала к девяти. В руках была папка с документами. Доверенность, свидетельства о рождении детей, свидетельство о браке, паспорт. И распечатка операций по карте Димы, где были видны переводы любовнице.

Галина Сергеевна уже ждала. В этот раз она была приветливее, даже чай предложила.

— Ну, рассказывайте, Лена. Что натворили за выходные?

Я выложила всё. Про деньги, которые перевела на свой счёт. Про машину, которую спрятала в гараже подруги. Про визит свекрови и диктофонную запись. Про встречу на катке и фразу Оксаны про детей.

Галина Сергеевна слушала внимательно, иногда кивала, иногда хмурилась. Когда я закончила, она сняла очки и посмотрела на меня с уважением.

— Вы молодец. Действуете решительно. Но теперь надо оформлять всё юридически, чтобы он не мог ничего оспорить.

— Что вы посоветуете?

— Первое. Подаём на развод и на алименты. Одновременно. Чем раньше, тем лучше. Алименты назначат от всех его доходов. Если он уволится или уйдет в тень, будет сложнее, но пока он работает, вы будете получать деньги.

— А если он скроет доходы?

— Тогда будем искать. Но сейчас главное — зафиксировать дату. Развод лучше оформлять через суд, потому что есть дети. В загсе не получится.

— Хорошо.

— Второе. Иск о разделе имущества. Машина — совместно нажитое. Вы имеете право на половину её стоимости. Но раз вы её спрятали, он не сможет продать. На суде потребуете компенсацию или чтобы машину оставили вам с детьми.

— А квартира?

Галина Сергеевна вздохнула.

— С квартирой сложно. Собственник — свекровь. Формально вы там просто проживающие. Но есть нюанс. Вы сказали, что платили ипотеку за эту квартиру?

— Да. Свекровь дала первый взнос, а кредит выплачивали мы. Десять лет платили.

— У вас есть квитанции? Договор с банком?

— Должны быть. Я почти всё храню.

— Найдите. Если вы докажете, что вкладывали свои средства в улучшение жилья или выплату кредита, можно попытаться признать за вами долю в праве собственности. Сложно, долго, но шанс есть. Особенно если свекровь документально не оформляла этот займ как свой.

— Она не оформляла. Просто дала деньги и сказала — платите.

— Хорошо. Это наш козырь.

Я кивнула, записывая в блокнот.

— Третье. Доверенность, — продолжила Галина Сергеевна. — Срок её действия — меньше месяца. За это время вы можете многое успеть. Но все действия должны быть разумными и желательно направленными на обеспечение интересов детей. Если вы просто переведёте все деньги и купите себе шубу, суд может признать это злоупотреблением. А если вы потратите на лечение, образование, проживание детей — это будет выглядеть убедительно.

— Я хочу снять остатки с его кредитки. Там ещё тысяч пятьдесят лимит.

— Снимите. И положите на отдельный счёт. Лучше на имя детей. Тогда это будет выглядеть как забота о будущем, а не как месть.

Я записала и это.

— Галина Сергеевна, а что делать со свекровью? Она обещала прийти с замками сегодня.

— Пусть приходит. Если она сменит замки и не пустит вас с детьми, это самоуправство. Вызывайте полицию, предъявляйте свидетельства о регистрации. Полиция обязана составить протокол. Потом подадите в суд. А пока у вас есть прописка, выселить вас без решения суда она не может.

— А если она просто будет жить с нами? В одной квартире?

— Это её право. Она собственник. Но и ваше право — жить там. Будет сложно, но терпимо. Главное, не доводить до рукоприкладства.

Я представила совместное проживание с Антониной Петровной и содрогнулась. Но выхода не было.

— Ещё вопрос, — сказала я. — Дима сегодня утром звонил, орал про машину. Грозил полицией.

— Пусть грозит. Вы скажете, что перегнали машину в безопасное место, потому что боялись, что он её продаст без вашего согласия. Машина — совместная собственность, вы имеете право на неё. Полиция в такие дела не лезет, это гражданские отношения.

Я выдохнула. Стало немного легче.

— Сколько я вам должна за консультацию?

— Пять тысяч. И ещё пять за составление исков. Итого десять. Деньги есть?

— Есть. Я сняла с его карты.

Галина Сергеевна усмехнулась.

— Умница. Тогда работаем.

Я достала деньги, отсчитала купюры. Она оформила квитанцию, взяла мои документы для подготовки исков.

— Завтра к вечеру всё будет готово. Приходите, подпишете, и я отправлю в суд.

— Спасибо.

Я вышла из офиса. На улице моросил дождь, но мне было тепло. Впервые за несколько дней я чувствовала, что земля уходит из-под ног, но я держусь.

Дома я перерыла все шкафы в поисках квитанций. Коробки, папки, старые тетради. Через три часа я сидела на полу в окружении бумажных гор. И нашла.

Папка с надписью «Ипотека». Там были договор с банком, графики платежей, квитанции за десять лет. Аккуратно подшитые, по месяцам. Я пересчитала. Мы выплатили почти два миллиона рублей. Плюс проценты. Если разделить эту сумму, получалась приличная доля в квартире.

Я сфотографировала всё и отправила Галине Сергеевне. Она ответила через минуту: «Отлично. Это весомый аргумент».

В пять я пошла за детьми. Забрала Катю из садика, потом Егора из школы. Дома накормила ужином. Катя капризничала, не хотела есть. Егор молчал.

В семь вечера в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок. На пороге стояла Антонина Петровна. Одна. Без мужа.

Я открыла.

— Чего надо?

— Разговаривать пришла. Пусти.

Я колебалась, но пропустила. Она прошла на кухню, села на тот же стул, что и в прошлый раз. Осмотрелась.

— Дети где?

— В комнате.

— Позови.

— Зачем?

— Позови, говорю.

Я позвала. Катя вышла, за ней Егор. Увидели бабку и замерли.

— Подойдите, — сказала свекровь.

Дети не двинулись.

— Не хотите? Ну и не надо. Я вам вот что скажу. Вы меня не любите, я знаю. И я вас не люблю. Но жить нам вместе придётся. Квартира моя, я никуда не уйду. Давайте договариваться.

— О чём? — спросила я.

— О сожительстве. Я буду жить в большой комнате. Вы в маленькой. Дети пусть в зале спят или где хотят. Платить за коммуналку будете вы. Я пенсионерка, у меня денег нет.

— А где Иван Степанович?

— А он мне зачем? Пьёт только. Пусть в своей квартире живёт. Я одна пришла.

Я смотрела на неё и поражалась наглости. Она выгнала мужа, чтобы поселиться у нас. И при этом требует, чтобы мы её содержали.

— Антонина Петровна, у нас нет лишней комнаты. В большой комнате спят дети. Им нужно место для уроков, для игр.

— А мне плевать. Я старая, мне нужен покой. Пусть в зале делают уроки.

— В зале диван и телевизор. Там негде.

— Значит, освобождайте большую комнату.

Катя вдруг шагнула вперёд.

— Не отдам свою комнату! Там мои игрушки! Там мой столик!

Свекровь скривилась.

— Цыц, мелкая. Не твоего ума дело.

— Не смейте на неё кричать, — вмешался Егор. — Вы вообще кто? Вы нас внуками не считаете, сами сказали.

Антонина Петровна побагровела.

— Ах вы щенки! Мать настропалила? Ну ничего, я вас быстро научу уважать старших.

Она встала и пошла в большую комнату. Я рванула за ней. Она уже открывала шкаф, выкидывала оттуда вещи детей на пол.

— Вы с ума сошли? Прекратите!

— Я хозяйка! Хочу — выбрасываю!

Егор подбежал, схватил её за руку.

— Отойдите от наших вещей!

— Руки убрал, сопляк!

Она замахнулась на него. Я заслонила сына.

— Если вы тронете детей, я вызову полицию и напишу заявление о нападении. У вас будут большие проблемы.

Она замерла с поднятой рукой. В глазах мелькнуло сомнение.

— Ты мне угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Ах так? Ну тогда я сейчас вызываю полицию и говорю, что меня избивают! Что вы на меня напали!

— Вызывайте. У меня на телефоне запись, как вы выкидываете детские вещи и замахиваетесь на ребёнка. Посмотрим, кому поверят.

Она опустила руку. Засопела.

— Ладно, — сказала она после паузы. — Но я всё равно буду здесь жить. И ты мне не помешаешь.

Она вышла из комнаты, прошла на кухню, достала из сумки бутылку воды и села на стул.

— Чай ставь, хозяйка.

Я посмотрела на детей. Катя плакала, Егор сжимал кулаки.

— Идите в комнату, — сказала я тихо. — Закройтесь. Я сейчас приду.

Они ушли. Я повернулась к свекрови.

— Чай я вам ставить не буду. Можете уходить.

— Я никуда не уйду. Я здесь живу.

— Тогда сидите. Но на кухне. В комнату к детям не заходите.

— Это моя квартира!

— А это мои дети. И если вы к ним ещё раз прикоснётесь, я вас уничтожу.

Она посмотрела на меня с удивлением. Видимо, не ожидала такой жёсткости. Я ушла к детям. Катя сидела на кровати и ревела. Егор стоял у окна, сжавшись.

— Мам, она правда будет с нами жить?

— Временно, дочка. Мы что-нибудь придумаем.

— Я боюсь её.

— Не бойся. Я рядом.

Я обняла их обоих. Сама дрожала от злости и бессилия.

Ночью я не спала. Свекровь устроилась на кухне, разложила свои вещи, гремела посудой. В два часа ночи она включила телевизор на полную громкость. Я вышла.

— Убавьте звук. Дети спят.

— А мне не спится. Хочу смотреть.

— Убавьте, или я выключу телевизор из розетки.

Она скривилась, но звук убавила. Я вернулась в комнату. Легла рядом с Катей. Она прижалась во сне.

Утром я встала разбитая. Свекровь уже хозяйничала на кухне. Варила себе яйца, пила мой кофе.

— Доброе утро, — сказала она ехидно. — Кофе вкусный. Купила бы ещё.

Я промолчала. Собрала детей, отправила в школу и садик. Вернулась на кухню. Свекровь сидела в халате, пила кофе и смотрела телевизор.

— Антонина Петровна, нам надо поговорить.

— Говори.

— Вы не можете так жить. Это невыносимо.

— А мне выносимо. Мне нормально.

— У меня есть документы, подтверждающие, что мы платили ипотеку за эту квартиру десять лет. Почти два миллиона рублей. Я подам в суд и потребую признать за мной и детьми долю в праве собственности.

Она поперхнулась кофе.

— Чего?

— Того. Квартира куплена на ваши деньги только формально. Фактически мы её выплачивали. По закону я могу претендовать на часть.

— Ты врёшь! — она вскочила. — Это моя квартира! Я хозяйка!

— Посмотрим, что скажет суд.

Я ушла в комнату, оставив её в бешенстве. Через минуту она ворвалась ко мне.

— Ты не посмеешь! Я тебя из суда выставлю! Я найму адвокатов!

— Нанимайте. У меня тоже адвокат есть.

Она заметалась по комнате.

— Ах ты дрянь! Дима! Дима, слышишь, что твоя жена вытворяет? — заорала она в пустоту.

— Диме плевать, — сказала я. — Он с любовницей.

Она вдруг остановилась и посмотрела на меня с интересом.

— А ты знаешь, что эта любовница его бросила?

Я замерла.

— Что?

— То. Оксана эта. Она вчера Диме сказала, что он ей не нужен с долгами и без машины. Что она думала, он обеспеченный, а он голодранец. Выставила его. Он ко мне пришёл ночью, весь в слезах. Я его не пустила. Пусть мучается.

Я не знала, что сказать. Новость была неожиданной.

— Где он сейчас?

— А мне неинтересно. На вокзале, наверное. Или у друзей.

Я молчала. В голове крутились мысли. Он бросил нас, остался один, без денег, без машины, без любовницы. По идее, я должна была злорадствовать. Но почему-то было пусто.

— И что теперь? — спросила я.

— А мне плевать. Ты с ним разводись или мирись. А я отсюда не уйду. Квартира моя.

Она вышла, хлопнув дверью.

Я села на кровать. Телефон зазвонил. Дима.

Я взяла трубку.

— Алло.

— Лена... — голос у него был пьяный или заплаканный. — Лена, прости меня. Я дурак. Она меня выгнала. Я никому не нужен.

Я молчала.

— Лена, можно я приду? Я всё пойму, если ты не пустишь. Но хоть поговорить. Я по детям соскучился.

— Ты в курсе, что твоя мать здесь? Живёт у нас.

— Знаю. Она сказала. Лена, я с ней поговорю. Она уйдёт. Только пусти.

— Дима, ты предал нас. Ты бросил детей. Катя до сих пор спрашивает, почему папа ушёл с чужой тётей. Егор ночами не спит.

— Я всё исправлю. Клянусь.

— Поздно.

Я отключилась. Руки тряслись.

Через час в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Дима. Опухший, небритый, в мятой куртке. В руках — тот самый спортивный баул, с которым уходил.

— Пустишь?

Я смотрела на него и не узнавала. Три дня назад он уходил победителем, уверенным в своей правоте. Сейчас стоял жалкий, раздавленный.

— Дети в школе, — сказала я. — Заходи.

Он вошёл. Увидел мать на кухне. Та скрестила руки на груди.

— Явился, герой. Бабу свою привёл? Нет? А чего пришёл?

— Мам, замолчи.

— Это кто тут замолчи? Я тебя растила, кормила, а ты мне указываешь?

— Мам, я сказал — замолчи.

Она обиженно поджала губы, но заткнулась.

Дима прошёл в комнату, сел на диван. Я стояла в дверях.

— Лена, я правда дурак. Она... она аферистка. Я перевёл ей кучу денег, а она сказала, что я никто. Что ей нужен мужик с квартирой и машиной.

— Ты переводил ей наши деньги. Семейные.

— Знаю. Я верну.

— Чем? У тебя на карте минус. Машины нет. Квартиры нет. Ты гол как сокол.

Он закрыл лицо руками.

— Я всё понимаю. Я заслужил.

— Заслужил, — подтвердила я. — Но дело не в тебе. Дело в детях. Ты им нужен. Но не такой.

— Какой?

— Который предаёт. Который уходит к первой встречной. Который врёт.

Он поднял глаза.

— Я исправлюсь. Дай шанс.

Я смотрела на него долго. Потом сказала:

— У меня есть доверенность. Генеральная. Ты подписал её три года назад.

Он побледнел.

— Что?

— Я сняла все деньги с твоей карты. Сто двадцать три тысячи. И спрятала машину. Чтобы ты не продал. Машина — совместная собственность. Я имею право на половину.

Он вскочил.

— Ты... ты что? Это мои деньги! Моя машина!

— Наши. Были. Теперь не знаю.

— Я в полицию заявлю!

— Заявляй. У меня доверенность. А у тебя — измена и неисполнение родительских обязанностей. Посмотрим, кто выиграет.

Он заметался по комнате. Свекровь подслушивала из коридора.

— Дима, я тебе говорила! Эта баба тебя обчистит! — заорала она.

— Заткнись! — рявкнул он на неё.

Повисла тишина. Он стоял, сжимая кулаки. Я смотрела на него спокойно.

— Что ты хочешь? — спросил он наконец.

— Я подала на развод и на алименты. И на раздел имущества. Буду требовать, чтобы машину оставили мне, для детей. И долю в этой квартире, потому что мы платили ипотеку десять лет.

— Какую долю? Это мамина квартира!

— А мама пусть докажет, что сама платила. У неё есть квитанции? Нет. А у меня есть.

Свекровь ахнула.

— Ты... ты... убить тебя мало!

— Попробуйте. Я вас засажу.

Дима смотрел на меня с ужасом. Перед ним стояла не прежняя Лена, которая гладила рубашки и варила суп. Перед ним стояла женщина, которую он сам создал. Которую довёл до отчаяния и которая теперь не боялась ничего.

— Лена, давай договоримся, — сказал он тихо. — Я устроюсь на работу. Буду платить алименты. Мать выгоню. Только забери заявление.

— Поздно, Дима. Заявление уже в суде.

Он рухнул на диван. Свекровь запричитала.

— Всё пропало! Всё из-за тебя, дурака! Я говорила — не женись на ней! Говорила!

— Вы, — перебила я. — Вон из моей квартиры. Оба.

— Это моя квартира! — взвизгнула свекровь.

— Пока ваша. Но скоро мы это оспорим. А пока вы здесь, вы будете подчиняться моим правилам. Не трогать детей. Не орать. Не хозяйничать. Иначе — полиция.

Они смотрели на меня и молчали.

В этот момент в коридоре хлопнула дверь. Вошла Катя. За ней Егор. Они пришли из школы. Увидели отца и замерли.

— Папа? — тихо сказала Катя.

Дима вскочил, бросился к ней.

— Доченька!

Катя отшатнулась и спряталась за меня.

— Не подходи, — сказала я.

— Папа, ты почему ушёл? — спросил Егор холодно.

— Я... я ошибся. Я вернулся.

— Ты не вернулся. Ты пришёл, потому что та тётя тебя выгнала.

Дима замер. Сын смотрел на него с презрением.

— Егор, я твой отец.

— А я твой сын. Только ты про нас забыл, когда с той тёткой целовался на катке.

Катя заплакала. Я обняла её.

— Уходи, Дима. Поговорим позже. Когда всё уляжется.

— Но...

— Уходи.

Он поплёлся к выходу. Свекровь засеменила за ним.

— Дима, подожди! Я с тобой! Здесь с ума сойдёшь с этой мегерой!

Они ушли. Дверь захлопнулась.

Я стояла посреди коридора, обнимая детей. Катя плакала навзрыд. Егор смотрел в пол.

— Мам, — сказал он тихо. — Я не хочу его видеть. Никогда.

— Хорошо, сынок.

— Он предатель.

— Да.

Я повела их на кухню, накормила ужином. Сама не могла проглотить ни куска. В горле стоял ком.

Вечером, когда дети уснули, я достала телефон. Написала Галине Сергеевне: «Иски подали?»

Она ответила: «Завтра подадим. Держитесь».

Я посмотрела в окно. За стеклом моросил дождь. Где-то там, на улице, бродил мой муж. Без денег, без машины, без любовницы. И без семьи.

Мне должно было быть легче. Но почему-то легче не становилось.

Глава 4. Шах и мат, голубчики

Ночь после ухода Димы и свекрови я провела без сна. Катя ворочалась,几次 просыпалась и звала меня. Я гладила её по голове, шептала, что всё хорошо, что мама рядом. Сама в это время прокручивала в голове события последних дней. Столько всего случилось, что казалось — прошла вечность. А на самом деле прошло всего неделя с того вечера, когда я застала Диму с телефоном на кухне.

Утром я поднялась разбитая. Голова гудела, глаза слипались. Но надо было собирать детей. Катя капризничала, не хотела вставать. Егор вышел бледный, молчаливый. Завтракать никто не хотел.

— Мам, а папа сегодня придёт? — спросила Катя, натягивая колготки.

— Нет, доченька.

— А когда?

— Не знаю. Наверное, нескоро.

— А почему он ушёл с той тётей?

Я присела перед ней, взяла за руки.

— Катенька, папа запутался. Он сделал неправильный выбор. Но это не значит, что он тебя не любит. Просто взрослые иногда ошибаются.

— А он вернётся?

— Я не знаю, солнышко. Мы сейчас будем жить без него. Но ты всегда можешь его видеть, если захочешь. Когда он захочет.

Катя надула губы, но кивнула. Егор стоял в дверях и смотрел на нас. В его глазах было что-то, что пугало меня. Какая-то взрослая, тяжёлая злость.

— Пошли, — бросил он сестре. — Опоздаем.

Я проводила их до двери, поцеловала обоих. Егор чмокнул меня в щёку сухими губами и быстро отвернулся. Катя обняла крепко, прижалась.

— Мамочка, я тебя люблю.

— И я тебя, моя хорошая.

Дверь закрылась. Я прислонилась к ней лбом и постояла так минуту. Потом взяла себя в руки и пошла собираться к Галине Сергеевне.

В офисе юриста было людно. Две женщины ждали приёма, мужчина в костюме листал бумаги. Я записалась заранее, но всё равно пришлось подождать минут двадцать. Наконец секретарша пригласила меня.

Галина Сергеевна сидела за столом, заваленным папками. Увидев меня, кивнула на стул.

— Присаживайтесь, Лена. Кофе?

— Да, спасибо.

Она налила кофе из термоса, пододвинула сахарницу. Я отпила глоток — горячо, но бодрит.

— Ну, рассказывайте, что у вас произошло. Я видела пропущенные от вас, но не успела перезвонить.

Я рассказала про вчерашний день. Про приход Димы, про свекровь, про то, как дети отреагировали на отца. Галина Сергеевна слушала внимательно, кивала.

— Дима где сейчас? — спросила она.

— Не знаю. Ушёл с матерью. Наверное, у неё ночевал.

— Хорошо. Значит, он не пытается вернуться силой?

— Пока нет. Но звонил, просился.

— И что вы?

— Не пустила.

— Правильно. Пока идёт суд, лучше жить раздельно. Совместное проживание с ответчиком осложнит процесс.

Она открыла папку, достала бумаги.

— Я подготовила иски. Исковое заявление о расторжении брака, иск о взыскании алиментов, иск о разделе совместно нажитого имущества. Вот здесь, здесь и здесь нужно поставить подписи.

Я взяла ручку, начала читать. Юридические формулировки сложные, но суть я уловила. Галина Сергеевна всё объясняла по ходу.

— Алименты назначат в размере одной четвёртой от всех доходов на двоих детей. Если он будет работать официально, деньги будут приходить регулярно. Если уйдёт в тень, будем искать через приставов.

— А если он уволится?

— Тогда будем считать по средней зарплате по региону. Это меньше, но всё равно будет сумма.

Я кивнула, поставила подпись.

— По разделу имущества. Машина оценена в шестьсот тысяч рублей. Вы просите оставить автомобиль вам, как лицу, с которым остаются дети. Это обоснованно. Суд может пойти навстречу. Тогда вы выплатите ему компенсацию — половину стоимости, то есть триста тысяч. Но если денег нет, можно просить рассрочку.

— А если я не хочу выплачивать? Пусть он мне выплачивает?

— Можно и так. Но тогда машину продадут, а деньги поделят. Вам это надо?

— Нет. Машина нужна для детей. Возить их по кружкам, к врачам, за город.

— Тогда будем просить оставить вам. А он пусть требует компенсацию. В суде договоритесь.

— Хорошо.

— По квартире. Я изучила ваши квитанции. За десять лет вы выплатили два миллиона триста тысяч рублей. Это подтверждено документально. Свекровь, судя по вашим словам, не может подтвердить, что платила сама. Значит, можно ставить вопрос о признании за вами права на долю в размере вложенных средств.

— Это реально?

— Реально, но сложно. Будет тяжба. Свекровь наверняка наймёт адвоката, будет доказывать, что давала вам эти деньги в дар или что вы платили за проживание. Но шансы есть. Я бы подала встречный иск о признании права собственности на долю.

— Подавайте.

Галина Сергеевна сделала пометку.

— Остаётся вопрос с доверенностью. У вас осталось три недели. Что планируете делать?

Я задумалась. Деньги с карты я уже сняла. Машину спрятала. Что ещё?

— У него есть кредитка. Лимит пятьдесят тысяч. Я могу снять?

— Можете. Но учтите, это кредитные средства. Если вы снимете, банк будет требовать погашения от него. Он может не платить, тогда пойдут просрочки, испортят ему кредитную историю. Это дополнительный рычаг давления.

— Хорошо. Сниму.

— Ещё. По доверенности вы можете переоформить на себя какие-то вещи, если они есть. Например, электронику, бытовую технику. Но это мелочи.

— У него есть ноутбук, дорогой. Он его с собой забрал.

— Жаль. Но если появится возможность — действуйте.

Я допила кофе.

— Сколько я должна?

— За подготовку исков — пять тысяч. Плюс госпошлина, около тысячи. Итого шесть.

Я отсчитала деньги. Галина Сергеевна выдала квитанции.

— Иски я сегодня подам. В течение пяти дней примут к производству. Назначат дату. Я вас извещу.

— Спасибо.

— И вот ещё что, Лена. Будьте готовы к тому, что Дима и его мать начнут войну. Они будут пытаться давить на вас через детей, через родственников, через знакомых. Не поддавайтесь. Держитесь спокойно и уверенно. И записывайте всё. Каждый звонок, каждую угрозу. Это пригодится.

— Записываю.

Я вышла из офиса. На улице светило солнце, но было холодно. Осень вступала в свои права. Я застегнула куртку и пошла к метро.

Дома я перекусила бутербродом и села за комп. Открыла банковское приложение. Кредитка Димы висела в личном кабинете. Лимит пятьдесят тысяч, потрачено ноль. Я нажала кнопку «Перевести на свой счёт». Подтверждение. Через минуту деньги пришли.

Пятьдесят тысяч. Плюс сто двадцать три. Итого сто семьдесят три тысячи. Неплохо. Но главное было не в деньгах. Главное было в чувстве контроля. Я больше не была жертвой. Я действовала.

В три часа я пошла за Катей в садик. Воспитательница, пожилая женщина, отвела меня в сторону.

— Лена, можно вас на минуту?

— Да, конечно.

— Катя сегодня была какая-то странная. Плакала без причины, не хотела играть с детьми. Говорит, что папа ушёл. У вас что-то случилось?

Я вздохнула.

— Да, Марья Ивановна. У нас сложная ситуация. Муж ушёл из семьи. Мы разводимся.

— Ой, горе-то какое. А деточка как переживает.

— Я знаю. Стараюсь её поддержать.

— Вы обращайтесь, если что. Мы поможем.

— Спасибо.

Катя выбежала в раздевалку, бросилась ко мне.

— Мама!

Я обняла её, помогла одеться. По дороге домой она молчала, только крепко держала меня за руку. У подъезда мы встретили соседку с пятого этажа, бабу Зою. Она окинула нас взглядом и покачала головой.

— Леночка, я вчера видела, как твой Дима с какой-то женщиной приходил. Вы что, разъезжаетесь?

— Разводимся, баб Зоя.

— Ох ты, беда-то. А детки как?

— Детки нормально.

— Ты держись. Если что, я всегда помогу. За детьми присмотреть, если надо.

— Спасибо большое.

Мы поднялись на лифте. Я открыла дверь и сразу поняла — что-то не так. В прихожей пахло чужими сигаретами. На полу валялся окурок.

Я прошла на кухню. Там сидела Антонина Петровна. Пилила чай, смотрела телевизор. Увидела меня, ухмыльнулась.

— Явилась, не запылилась.

— Вы как вошли?

— У меня ключи есть. Квартира моя, захочу — прихожу, захочу — ухожу.

Катя спряталась за меня.

— Я же просила не приходить без предупреждения.

— А мне плевать, что ты просила. Я хозяйка.

Я глубоко вздохнула, чтобы не сорваться.

— Антонина Петровна, давайте договоримся. Вы можете приходить, но предупреждайте. И не курите в квартире. Здесь дети.

— Дети спят, что ли? Вон, стоит, глаза таращит.

Катя сжала мою руку.

— Катя, иди в комнату, — сказала я тихо. — Раздевайся, мой руки.

Она убежала. Я повернулась к свекрови.

— Что вам нужно?

— Поговорить. Дима ночевал у меня. Весь в слезах, бедный. Ты его довела.

— Я довела? Он ушёл к любовнице.

— А ты не удержала. Значит, плохая жена.

— Антонина Петровна, я не собираюсь это обсуждать. У вас есть конкретное дело?

Она допила чай, поставила кружку на стол.

— Есть. Ты иски подала, я знаю. Дима сказал. Ты на квартиру претендуешь?

— Да.

— Ну и дура. Я эту квартиру никому не отдам. Я в ней жить буду. И Дима будет. А ты со своими выродками иди куда хочешь.

— Выродки — ваши внуки.

— А мне плевать. Внуки от такой матери не внуки.

Я сжала кулаки. В груди закипало.

— Уходите.

— Не уйду.

— Уходите, или я вызову полицию.

— Вызывай. Я скажу, что ты меня избиваешь. Кому поверят? Пенсионерке или тебе?

Я достала телефон.

— У меня диктофон включён с того момента, как я вошла. И камера в прихожей. Я всё записываю.

Она побледнела.

— Врёшь.

— Проверьте.

Она встала, засопела.

— Ладно, уйду. Но я вернусь. С адвокатом. И ты у меня попляшешь.

Она вышла, хлопнув дверью. Я выдохнула. Села на табуретку, закрыла глаза. Руки тряслись.

Катя выглянула из комнаты.

— Мам, бабушка ушла?

— Ушла, доченька.

— Она злая.

— Да. Но мы с ней справимся.

Вечером пришёл Егор. Хмурый, уставший. Бросил рюкзак в коридоре, прошёл на кухню. Увидел меня, налил себе чай.

— Мам, тут это... В школе папа приходил.

Я замерла.

— Когда?

— После уроков. Ждал у входа. Говорил, что хочет поговорить.

— И что ты?

— Сказал, что мне не о чем с ним говорить. Он предатель.

— Егор...

— Мам, я не хочу его видеть. Он врёт всё время. Сказал, что та тётя была просто подругой. А я видел, как они целовались на катке.

Я подошла к сыну, обняла его. Он сначала напрягся, потом расслабился и уткнулся мне в плечо.

— Он козёл, мам. Прости.

— Я понимаю, сынок. Ты злишься. Это нормально.

— Я не злюсь. Я его ненавижу.

— Это пройдёт. Со временем.

— Не пройдёт.

Он отстранился, вытер глаза и ушёл в комнату. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как разрывается сердце.

Ночью я опять не спала. Лежала, смотрела в потолок и думала. Завтра суд? Пока нет. Но скоро. Надо готовиться.

Вдруг зазвонил телефон. Номер незнакомый. Я взяла.

— Алло.

— Лена Соколова? — мужской голос, уверенный, наглый.

— Да.

— Я адвокат Антонины Петровны. Меня зовут Виктор Сергеевич. Хочу обсудить с вами ситуацию.

— Обсуждайте.

— Моя клиентка намерена оспорить ваши притязания на квартиру. У неё есть доказательства, что деньги на ипотеку давала она. И что вы просто проживали в её квартире, не имея прав на собственность.

— Какие доказательства?

— Расписки. Свидетели. Документы о переводе средств.

Я засомневалась. Расписок никогда не было. Но вдруг они подделают?

— Я готова встретиться и обсудить мировое соглашение, — продолжил адвокат. — Чтобы избежать суда. Вы отзываете свои иски, моя клиентка не препятствует вашему проживанию в течение полугода. За это время вы найдёте жильё.

— Полгода? А потом на улицу?

— Это предложение. Можете подумать.

— Я подумаю. Но мои иски остаются в силе.

— Как знаете. Тогда встретимся в суде.

Он отключился. Я положила телефон. Полгода. Щедрое предложение. А потом иди куда хочешь. Нет уж.

Утром я позвонила Галине Сергеевне, рассказала про адвоката.

— Не бойтесь, — сказала она. — Это давление. Хотят, чтобы вы испугались и отступили. Расписок у них нет. Я знаю эту семью, они ничего не оформляли. Будем биться.

— А если они подделают?

— Экспертиза покажет. Не переживайте. Главное — держитесь.

Я держалась. Днём отвела детей, сходила в магазин, приготовила ужин. Жизнь продолжалась.

Вечером позвонил Дима. Я долго смотрела на экран, потом взяла трубку.

— Чего тебе?

— Лена, я поговорить хочу.

— Говори.

— Не по телефону. Давай встретимся.

— Зачем?

— Надо. О детях поговорить.

— О детях можешь говорить по телефону.

— Лена, я приду завтра к школе. Хочу Катю увидеть. И Егора.

Я задумалась. Имеет ли он право? Наверное, имеет. Он отец.

— Если дети захотят.

— Они захотят. Я их отец.

— Они не хотят. Егор сказал, что не хочет тебя видеть.

— Егор маленький ещё, не понимает.

— Он всё понимает. Лучше тебя.

Дима замолчал. Потом сказал тихо:

— Лена, я всё потерял. Тебя, детей, машину, деньги. Оксана бросила. Мать пилит. Я на дне.

— И?

— Может, дашь шанс? Я исправлюсь. Честно.

— Дима, ты уже получал шансы. Пятнадцать лет. Я тебя прощала, когда ты напивался, когда тебя увольняли, когда ты врал про задержки на работе. А теперь ты перешёл черту. Ты бросил детей. Этого я не прощу.

— Я не бросил. Я ушёл от тебя. От детей я не уходил.

— Ты ушёл от нас всех. Разницы нет.

Он заплакал. Взрослый мужик плакал в трубку.

— Лена, пожалуйста...

— Всё, Дима. Иди к своему адвокату. В суде поговорим.

Я отключилась. Руки дрожали, но на душе было спокойно. Я сделала правильный выбор.

На следующий день я отвела детей в школу и садик. Егор молчал всю дорогу. Катя спросила про папу. Я сказала, что папа скоро позвонит.

Днём я поехала к Галине Сергеевне. Нужно было обсудить стратегию перед судом.

— Суд назначен на следующую пятницу, — сказала она. — Мировой суд по разводу и алиментам. По разделу имущества — районный, позже.

— Я готова.

— Хорошо. Приготовьтесь к тому, что Дима будет просить прощения, плакать, давить на жалость. Не поддавайтесь. Держитесь фактов.

— У меня есть записи его звонков, где он угрожает.

— Отлично. Принесёте.

Я вернулась домой. В подъезде столкнулась с бабой Зоей. Она выглядела взволнованной.

— Леночка, я тебе хотела сказать. Тут твоя свекровь приходила. С каким-то мужчиной. Они у двери твоей стояли, что-то делали. Я не поняла, но показалось, замок меняли.

У меня похолодело внутри. Я поднялась на лифте. Подошла к двери. Вставила ключ. Он не поворачивался. Я попробовала ещё раз. Бесполезно.

Они сменили замки. Я была заперта вне собственного дома.

Я позвонила Галине Сергеевне.

— Они поменяли замки. Я не могу войти.

— Вызывайте полицию. Срочно. И свидетелей. Бабу Зою позовите.

Я вызвала полицию. Баба Зоя вышла, подтвердила, что видела свекровь с мужчиной. Через сорок минут приехал наряд. Два молодых лейтенанта, усталые, равнодушные.

— Что случилось?

Я объяснила. Показала документы о прописке. Сказала, что в квартире мои вещи, документы детей, что у меня нет доступа.

— Собственник кто? — спросил один.

— Формально свекровь. Но я там прописана с детьми. Имею право на проживание.

— Это гражданско-правовые отношения. Мы не можем взломать дверь. Обращайтесь в суд.

— Как в суд? У меня дети придут из школы, им негде будет ночевать!

— Напишите заявление. Мы примем. Но это не быстро.

Я чуть не закричала. Баба Зоя вмешалась:

— Молодые люди, как же так? Женщина с детьми на улице останется, а вы не можете помочь?

— Мы поможем, но по закону. Собственник имеет право менять замки. Если есть решение суда о вселении, тогда другое дело.

Я сжала кулаки.

— У меня есть диктофонная запись, где свекровь угрожает выкинуть меня с детьми.

— Это к делу. Приложите к заявлению.

Они уехали. Я осталась в подъезде. Села на ступеньку и закрыла лицо руками. Баба Зоя села рядом.

— Леночка, пойдём ко мне пока. Чай попьёшь. А там видно будет.

— Спасибо, баб Зоя. А дети? Они скоро придут.

— Я встречу. Приведу ко мне. Переночуете у меня, а завтра что-нибудь придумаем.

Я пошла к ней. Сидела на кухне, пила чай, а в голове крутилось одно: война объявлена. И они сделали первый ход.

В пять баба Зоя привела детей. Катя ничего не поняла, обрадовалась, что можно играть у бабы Зои, у неё кошка. Егор посмотрел на меня, и в глазах его был вопрос.

— Мам, что случилось?

— Бабушка сменила замки. Мы пока не можем зайти домой.

— А наши вещи?

— Там. Но мы их достанем. Я юриста вызвала.

— Я убью её, — тихо сказал Егор.

— Егор!

— Она что, хочет, чтобы мы на улице ночевали? Зимой?

— Мы не на улице. У бабы Зои переночуем.

— А завтра?

— Завтра решим.

Он сжал кулаки, но промолчал.

Ночью я не спала. Лежала на раскладушке, слушала дыхание детей. Рядом мурлыкала кошка. В голове прокручивались варианты.

Утром я позвонила Галине Сергеевне. Она уже была в курсе, сказала, что подала заявление в суд о вселении и о временном порядке проживания. Это ускорит процесс. Но пока ждать.

— Есть другой вариант, — сказала она. — Вы можете временно поселиться в гостинице или снять квартиру. А потом взыскать эти расходы со свекрови через суд. Как ущерб.

— У меня есть деньги. Сто семьдесят три тысячи. Сниму квартиру.

— Хорошо. Ищите. И сохраняйте чеки.

Я позвонила Диме. Он ответил сразу.

— Твоя мать сменила замки. Мы с детьми на улице.

— Я знаю. Она сказала.

— И ты молчишь?

— А что я сделаю? Она меня не слушает.

— Ты отец! Твои дети без дома!

— Лена, я поговорю с ней. Но она упёртая.

— Говори. Быстро.

Я отключилась. Через час Дима перезвонил.

— Она не пустит. Говорит, что это её право. Я ничего не могу сделать.

— Значит, ты ничего не можешь? Ты вообще на что способен? Только изменять?

— Лена, не надо...

— Всё. Иди ты.

Я положила трубку. Начала искать квартиру. К вечеру нашла студию недалеко от школы. Хозяин согласился на короткий срок. Я заплатила за месяц и залог. Двадцать пять тысяч.

Мы переехали. Квартира была маленькая, но чистая. Катя обрадовалась новому месту, бегала по комнатам. Егор молчал, но, кажется, ему было всё равно. Главное, что мы вместе.

Вечером я собрала детей, накормила ужином из ближайшего магазина. Сидели на раскладушках, ели пиццу. Катя смеялась, Егор улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Мам, а это теперь наш дом? — спросила Катя.

— Временно, доченька. Пока мы не решим вопросы с квартирой.

— А мне нравится. Тут уютно.

— И мне нравится, — сказал Егор.

Я обняла их. Внутри что-то оттаяло. Мы справимся. Мы вместе.

В дверь постучали. Я подошла, посмотрела в глазок. На пороге стоял Дима. С букетом цветов. И с чемоданом.

Я открыла.

— Ты чего?

— Лена, я всё понял. Я хочу быть с вами. Я бросил мать, я ушёл от неё. Пусти меня. Я буду хорошим отцом. Обещаю.

Я смотрела на него. На цветы. На чемодан. На его умоляющее лицо.

За моей спиной стояли дети. Катя с надеждой, Егор с презрением.

— Папа? — тихо спросила Катя.

Дима шагнул вперёд.

— Доченька!

— Стой, — сказала я. — Не входи.

Он замер.

— Лена, я же...

— Ты предал нас. Ты бросил. Твоя мать выкинула нас на улицу, а ты молчал. Теперь ты пришёл, потому что тебе некуда идти? Потому что Оксана выгнала? Потому что мать надоела?

— Нет, я правда...

— Не ври. Я не пущу.

— Но дети...

— Дети будут с тобой видеться, если захотят. В нормальной обстановке. Но не здесь. Не сейчас.

Катя заплакала. Егор подошёл ко мне, встал рядом.

— Уходи, — сказал он отцу. — Ты нам не нужен.

Дима посмотрел на сына. В глазах блеснули слёзы.

— Егор...

— Я сказал, уходи.

Дима постоял, опустил цветы. Повернулся и пошёл к лифту. Чемодан тащился за ним по полу.

Я закрыла дверь. Прижала к себе детей. Катя рыдала. Егор гладил её по голове.

— Всё будет хорошо, Кать. Мы справимся, — сказал он.

Я смотрела на них и думала: может, это и есть победа? Когда дети выбирают тебя. Когда они понимают, кто прав. Когда предатель уходит ни с чем.

Но внутри не было радости. Только усталость. И надежда, что скоро это закончится.

Глава 5. Слёзы крокодиловы

Первая ночь в съёмной квартире выдалась тяжелой. Катя долго не могла уснуть на новом месте, ворочалась,几次 просыпалась и звала меня. Егор лежал на раскладушке у стены и смотрел в потолок. Я знала, что он не спит, но молчит, потому что не хочет меня тревожить. Сын вообще старался быть незаметным в последние дни, словно боялся добавить мне лишней боли.

Я встала в шесть, когда за окном только начинало светать. Съёмная квартира была маленькой — студия с крошечной кухней и совмещённым санузлом. Но здесь было чисто и тихо. Хозяин, пожилой мужчина, сдавал её посуточно, но согласился на месяц, увидев мои глаза и двух детей за спиной.

Я сварила кофе в турке, села у окна. За стеклом просыпался город. Где-то там, в нашей настоящей квартире, сейчас хозяйничала Антонина Петровна. Интересно, что она делала с нашими вещами? Выкидывала? Переставляла? Или просто сидела на диване и смотрела телевизор, радуясь, что выжила нас?

Телефон зазвонил в половине восьмого. Галина Сергеевна.

— Лена, доброе утро. Суд по разводу и алиментам назначен на завтра, на одиннадцать. Мировой суд, участок такой-то. Запишите адрес.

Я записала. Рука дрогнула, когда я выводила буквы.

— А по разделу имущества?

— Там дату пока не дали. Очередь большая. Но мы подключили встречный иск по квартире. Свекровь уже получила уведомление. Её адвокат вчера звонил, предлагал мировую.

— Какую?

— Отказаться от всех претензий в обмен на проживание ещё три месяца. Я отказалась.

— Правильно.

— Лена, завтра на суде будет Дима. Наверняка с матерью. Готовьтесь к давлению. Они будут плакать, жалеть себя, обвинять вас. Держитесь спокойно. Отвечайте по фактам. И ничего лишнего.

— Я поняла.

— Документы все с собой. Паспорт, свидетельства о рождении детей, свидетельство о браке, справка о доходах, квитанции, доверенность. Всё положите в папку.

Я положила. Всё, что нашла, сложила в новую папку, купленную вчера в ларьке. Катя проснулась, села на раскладушке, потирая глаза.

— Мам, где мы?

— В новой квартире, доченька. Временно.

— А где мои игрушки?

Я вздохнула. Игрушки остались там, в запертой комнате.

— Скоро достанем. А пока давай позавтракаем и пойдём в садик.

— А папа придёт?

— Не знаю, солнышко.

Она надула губы, но спорить не стала. Егор поднялся молча, оделся, сел за стол. Я налила им кашу быстрого приготовления, которую купила вчера в магазине. Катя ковырялась ложкой, Егор ел быстро, глядя в одну точку.

— Мам, а в школу мне сегодня идти? — спросил он.

— Конечно. Ты же не хочешь отставать?

— Мне всё равно.

— Егор, нельзя всё равно. Жизнь продолжается. Ты должен учиться.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и кивнул. Слишком покладисто. Меня это насторожило, но я не стала давить.

Мы вышли из дома в восемь. Я довела их до школы и садика, поцеловала обоих. Катя обняла меня за ноги и не хотела отпускать. Воспитательница забрала её почти силой.

— Мамочка, ты придёшь?

— Обязательно, доченька.

Я смотрела, как она уходит, маленькая, в синей курточке, с рюкзачком-единорогом. Сердце сжалось. Но надо было идти дальше.

До суда оставался день. Я поехала к бабе Зое, чтобы забрать кое-какие вещи, которые мы оставили у неё. Заодно хотела узнать, не видела ли она свекровь.

Баба Зоя открыла сразу, будто ждала.

— Леночка, заходи. Я как раз чай поставила.

Я прошла на её кухню, маленькую, но уютную, с геранью на подоконнике. Баба Зоя налила чай, придвинула печенье.

— Ну как вы там? Устроились?

— Да, спасибо вам огромное. Сняли квартиру недалеко.

— Слава богу. А свекровь твоя приходила сегодня. С утра пораньше.

Я насторожилась.

— Зачем?

— Не знаю. Стояла у двери, что-то делала. Потом ушла. Я в глазок смотрела. Она с собой большую сумку приносила. И унесла тоже сумку.

У меня похолодело внутри. Вещи. Она выносит наши вещи.

— Спасибо, баб Зоя. Вы очень помогли.

— Ты держись, Лена. Я за вами присматриваю. Если что — сразу звони.

Я вышла от неё и набрала Галину Сергеевну. Рассказала про свекровь и сумки.

— Это кража, — сказала юрист. — Если она выносит ваши вещи без разрешения, это хищение. Надо вызывать полицию. Но сначала нужно зафиксировать.

— Как?

— Поставьте её на учёт. Сходите в отделение, напишите заявление о том, что собственник препятствует доступу к вашему имуществу и есть подозрения, что вещи похищаются. Приложите показания свидетеля. Баба Зоя согласится?

— Думаю, да.

— Хорошо. И ещё. У вас доверенность ещё действует. Осталось около двух недель. Может, есть что-то, что вы хотите сделать?

Я задумалась. Деньги сняты, машина спрятана. Что ещё?

— У него есть доля в квартире? Формально?

— Нет. Квартира свекрови. Но если вы докажете ваши вложения, доля может быть признана за вами.

— А если я перепишу что-то на себя? Например, его часть в другом имуществе?

— У него есть что-то кроме машины?

— Нет. Всё остальное — мелочи.

— Тогда ждите суда. И не переживайте. У нас сильная позиция.

Я положила трубку. Пошла в отделение полиции, написала заявление. Дежурный принял его равнодушно, сказал, что передадут участковому. Я понимала, что толку будет мало, но хоть бумажный след останется.

Вечером я забрала детей. Катя была весёлая, рассказывала про то, как они лепили из пластилина. Егор молчал всю дорогу. Дома, в съёмной квартире, я накормила их ужином, уложила спать. Катя быстро уснула, уставшая от новых впечатлений. Егор лежал с открытыми глазами.

— Егор, ты чего не спишь?

— Мам, я завтра в школу не пойду.

— Почему?

— Я пойду к ней.

— К кому?

— К бабке. Скажу, чтобы вернула наши вещи.

У меня сердце остановилось.

— Егор, ни в коем случае. Ты туда не пойдёшь. Я запрещаю.

— Мам, я уже большой. Я сам разберусь.

— Ты ребёнок. Ты никуда не пойдёшь. Завтра суд, я должна быть там. Ты пойдёшь в школу, а Катя в садик. Потом я вас заберу. Всё.

Он отвернулся к стене. Я поняла, что он не сдался, но спорить не стала. Надо будет завтра проследить, чтобы он точно пошёл в школу.

Ночь прошла тревожно. Я вскакивала от каждого шороха, проверяла детей. Егор спал, но лицо у него было напряжённое. Катя посапывала.

Утром я поднялась в шесть. Собрала детей, накормила, одела. Проводила до школы и садика. Егор ушёл без слов, даже не обернулся. Катя чмокнула меня в щёку.

— Мамочка, ты сегодня придёшь?

— Да, доченька. Обязательно.

Я смотрела, как они уходят, и молилась, чтобы всё прошло хорошо.

В суд я приехала за полчаса. Серое здание, длинные коридоры, скамейки, на которых сидят люди с унылыми лицами. Я нашла нужный зал, села на скамейку у двери. Рядом сидела женщина с красными глазами, листала какие-то бумаги. Напротив — мужчина в дешёвом костюме, нервно теребил галстук.

В одиннадцать ровно открылась дверь, и конвойный пригласил всех войти. Я зашла в зал. Небольшое помещение, скамьи для публики, стол судьи, два столика для сторон. Я села слева. Справа пока было пусто.

Через минуту вошли они. Дима, осунувшийся, бледный, в той самой куртке, в которой уходил из дома. За ним Антонина Петровна, нарядная, в новом платке, с золотой цепью поверх кофты. И мужчина в строгом костюме — видимо, адвокат. Тот самый Виктор Сергеевич, что звонил мне ночью.

Дима увидел меня и потупился. Антонина Петровна наоборот, смотрела с вызовом. Адвокат кивнул мне официально.

Судья, женщина лет сорока с усталым лицом, вошла и села. Все встали. Потом сели.

— Слушается дело о расторжении брака Соколова Дмитрия Ивановича и Соколовой Елены Владимировны, а также о взыскании алиментов на несовершеннолетних детей, — объявила судья. — Стороны явились? Истцы?

— Я истец, — сказала я, вставая.

— Ответчик?

— Я ответчик, — поднялся Дима.

— Представители?

— Адвокат истицы Галина Сергеевна, — сказала моя защитница, входя в зал. Я даже не заметила, как она пришла.

— Адвокат ответчика Виктор Сергеевич, — встал мужчина.

Судья кивнула.

— Присаживайтесь. Итак, ознакомимся с материалами дела.

Она начала читать, листая бумаги. Я сидела, сжимая руки. Галина Сергеевна рядом, спокойная, уверенная.

— Истица требует расторжения брака в связи с фактическим распадом семьи и взыскания алиментов в размере одной четвёртой части доходов ответчика на двоих детей. Ответчик, ваша позиция?

Дима встал. Посмотрел на меня, на судью.

— Я не согласен на развод. Я хочу сохранить семью.

У меня внутри всё оборвалось. Этого я не ожидала.

— Поясните, — сказала судья.

— Мы прожили вместе пятнадцать лет. У нас двое детей. Я совершил ошибку, увлёкся другой женщиной, но я осознал, раскаялся. Я хочу вернуться к жене и детям. Я люблю их.

Он говорил это с таким искренним лицом, что я на мгновение поверила. Потом вспомнила Оксану, каток, его слова про "воздух". И как он стоял в дверях съёмной квартиры с чемоданом, когда ему некуда было идти.

— Истица, ваше мнение? — спросила судья.

Я встала. Голос дрожал, но я старалась говорить ровно.

— Я настаиваю на разводе. Ответчик бросил семью, ушёл к любовнице, переводил ей семейные деньги. Он не интересовался детьми почти две недели. Его мать выгнала нас с детьми на улицу, сменив замки в квартире, где мы прописаны. Он не защитил детей, не помог нам. Я не верю в его раскаяние. Оно началось только после того, как любовница его бросила.

Судья посмотрела на Диму.

— Ответчик, комментарии?

Он опустил голову. Вскочила Антонина Петровна.

— Врёт она всё! Это она мужа довела! Пила его кровь пятнадцать лет! А квартира моя, я хозяйка, имею право!

— Гражданка, сядьте! — рявкнула судья. — Вы не сторона процесса. Ещё слово — удалю из зала.

Свекровь села, сверкая глазами.

Адвокат Димы поднялся.

— Ваша честь, мой подзащитный действительно совершил ошибку. Но он готов её исправить. Он просит суд дать ему шанс на примирение. Семья не должна разрушаться из-за временных трудностей.

Галина Сергеевна встала.

— Ваша честь, временные трудности длятся уже полгода. Ответчик систематически изменял супруге, тратил семейные средства на постороннюю женщину, бросил детей без средств к существованию. После ухода он не пытался связаться с детьми, не интересовался их здоровьем, не предлагал помощи. Примирение невозможно.

Судья кивнула.

— У суда есть все основания полагать, что семья распалась окончательно. Однако по закону мы можем дать срок на примирение. Стороны, вы готовы к примирению?

— Я готов, — быстро сказал Дима.

— Я нет, — ответила я.

— Тогда суд, учитывая интересы несовершеннолетних детей, назначает срок на примирение один месяц, — объявила судья. — Если за это время стороны не восстановят семью, брак будет расторгнут. Вопрос об алиментах будет рассмотрен после истечения срока на примирение.

Я опешила. Месяц? Ещё месяц ждать?

— Но, ваша честь...

— Решение суда объявлено. Следующее заседание через месяц. Стороны могут обжаловать.

Судья встала и ушла. Я сидела, не веря своим ушам. Галина Сергеевна тронула меня за плечо.

— Лена, это нормальная практика. Суд всегда даёт срок на примирение, если есть дети. Не переживайте, через месяц он не изменится, и развод состоится.

— А алименты?

— Алименты тоже назначат. Но пока придётся подождать.

Дима подошёл ко мне. Глаза влажные, губы дрожат.

— Лена, это шанс. Давай попробуем. Ради детей.

Я посмотрела на него. На его жалкое лицо, на мятую куртку, на небритые щёки.

— Ты серьёзно думаешь, что я поверю? После всего?

— Я изменюсь. Честно.

— Иди ты.

Я вышла из зала. Галина Сергеевна догнала меня в коридоре.

— Лена, не отчаивайтесь. Мы выиграем. А пока держитесь. И не поддавайтесь на его уговоры.

— А если он будет детей использовать?

— Имеет право. Он отец. Но вы можете ограничить общение, если он представляет опасность. Но для этого нужны основания.

Я кивнула. Села на скамейку, закрыла лицо руками. Галина Сергеевна села рядом.

— У вас есть деньги на адвоката на следующее заседание?

— Есть.

— Хорошо. Я буду. И не бойтесь. Всё будет хорошо.

Она ушла. Я посидела ещё немного, потом встала и пошла к выходу.

На улице моросил дождь. Я открыла зонт и пошла к метро. Вдруг сзади послышались шаги.

— Лена, постой!

Я обернулась. Дима бежал за мной, разбрызгивая лужи.

— Лена, подожди!

Я остановилась. Он подбежал, запыхавшись.

— Лена, я серьёзно. Дай мне шанс. Я буду хорошим отцом. Я найду работу, буду платить. Только не выгоняй.

— Дима, ты уже получил шанс. Пятнадцать лет. Я устала.

— А дети? Им нужен отец.

— Им нужен хороший отец. А не такой, как ты.

Он схватил меня за руку.

— Лена, я умру без вас.

Я выдернула руку.

— Не умрёшь. Такие, как ты, не умирают.

Я пошла дальше. Он не отставал.

— Лена, я знаю, мать выкинула ваши вещи. Я помогу вернуть. Я поговорю с ней.

— Уже не надо. Мы сняли квартиру.

— Где? Я могу приходить к детям?

— Можешь. Но не сейчас. Дай им время.

— А ты?

— А я подумаю.

Я соврала. Но надо было отвязаться. Он отстал.

Я приехала в съёмную квартиру, рухнула на раскладушку. В голове шумело. Месяц. Ещё месяц этой канители.

В четыре пошла за детьми. Сначала забрала Катю. Она выбежала весёлая, но увидев моё лицо, насторожилась.

— Мама, ты грустная?

— Нет, доченька. Просто устала.

— А папу видела?

— Видела.

— Он придёт?

— Не знаю.

Потом пошли к школе. Ждали Егора. Он вышел с каменным лицом, увидел нас, подошёл.

— Мам, я сегодня не пошёл к бабке.

— Слава богу.

— Но я думал.

— Егор, не надо. Я сама разберусь.

Он кивнул, но я видела, что он не успокоился.

Вечером мы ужинали той же пиццей из магазина. Катя включила мультик на телефоне. Егор делал уроки за маленьким столом. Я сидела и смотрела на них. Такие родные, такие беззащитные.

Вдруг звонок в дверь. Я подошла, посмотрела в глазок. На пороге стояла Антонина Петровна. Одна. Без адвоката, без Димы.

Я открыла.

— Чего вам?

— Поговорить пришла. Пусти.

— Не пущу.

— Лена, я по-хорошему. Пусти.

Я колебалась, но открыла. Она вошла, оглядела съёмную квартиру, скривилась.

— В такой конуре живёте?

— Вам какое дело?

— А такое. Я пришла мировую предлагать.

Я села на стул, жестом пригласила её сесть напротив. Она села, положила сумку на колени.

— Короче, так. Ты иски забери. Я тебе даю три месяца на съём квартиры. Плачу сама. Потом вы съезжаете, я продаю квартиру, делю деньги. Тебе четверть.

— Четверть?

— Да. Полмиллиона примерно. Хватит на первоначальный взнос по ипотеке.

Я смотрела на неё. Впервые она говорила спокойно, без крика.

— А Дима?

— А Дима пусть сам выкручивается. Он мне надоел. Баба эта его бросила, он теперь пьёт, ко мне приходит, деньги просит. Я не железная.

— Он пьёт?

— А ты думала? Герой-любовник. Оксана его выставила, он и раскис. Вчера пришёл пьяный, я его не пустила. Пусть на вокзале ночует.

Я молчала. Новость была неожиданной.

— Так что, согласна? — спросила свекровь.

— Мне надо подумать.

— Думай. Но быстро. Я завтра улетаю к сестре в Сочи, на месяц. Вернусь — тогда решим.

— Вы улетаете?

— Да. Отдохну от вас всех. А ты пока решай. Если согласна — я адвокату скажу, он оформит мировую.

Она встала, поправила платок.

— Ключи от квартиры где?

— У вас.

— Я свои оставила. Вещи ваши я не трогала. Лежат в комнате. Можете забрать, если хотите. Я скажу соседке, она пустит.

Я опешила. Такая перемена?

— Зачем вы это делаете?

— Надоело воевать. Старая я. Пусть молодые разбираются.

Она ушла. Я сидела и не верила. Неужели конец? Неужели она сдалась?

Вечером я позвонила Галине Сергеевне. Рассказала про предложение.

— Странно, — сказала юрист. — Слишком резкая перемена. Обычно такие бабки до конца стоят. Но предложение неплохое. Четверть от продажи — это реальные деньги. Плюс три месяца аренды за её счёт. Можно соглашаться.

— А если она обманет?

— Тогда мировая в суде утверждается. Если не выполнит, вы через суд заставите. Но риск есть всегда.

— Что посоветуете?

— Я бы взяла паузу. Посмотрим, что будет через месяц. А пока пусть улетает. Война подождёт.

Я согласилась.

Ночью я не спала. Думала о Диме. Он пьёт, ночует на вокзале. Жалко? Нет. Но где-то глубоко шевельнулось что-то похожее на жалость.

Утром я отвела детей, вернулась в квартиру. В дверь позвонили. Открыла — соседка баба Зоя.

— Леночка, тут такое дело. Твоя свекровь уехала. А ключи мне оставила. Сказала, можете зайти, вещи забрать. Хотите, пойдём?

Я согласилась. Мы пошли в нашу квартиру. Баба Зоя открыла дверь. Я вошла.

В квартире было пусто и холодно. Наши вещи лежали кучей в большой комнате. Кто-то их перебирал, но вроде ничего не пропало. Я прошлась по комнатам. Всё было на месте, но чужое, нежилое.

Я собрала самое необходимое: документы, одежду детей, игрушки, ноутбук. Баба Зоя помогла донести до съёмной квартиры.

Вечером, когда дети уснули, я включила ноутбук. Открыла почту. Письмо от Галины Сергеевны: "Лена, срочно позвоните".

Я позвонила.

— Лена, у меня плохие новости. Свекровь не улетела в Сочи. Она в городе. И подала встречный иск о вашем выселении. Требует признать вас утратившей право пользования квартирой. Утверждает, что вы добровольно выехали и вещей ваших там нет.

— Как нет? Я сегодня забрала вещи!

— Вот именно. Она специально оставила ключи, чтобы вы вынесли вещи. Теперь у неё есть доказательства, что вы съехали добровольно. А то, что она сменила замки, она объяснит заботой о сохранности имущества.

Я похолодела.

— То есть она меня обманула?

— Да. Это была ловушка. Она хотела, чтобы вы сами вынесли вещи. Теперь она скажет, что вы бросили квартиру.

— Что делать?

— Завтра же идите к нотариусу и заверяйте показания бабы Зои. Она видела, как свекровь меняла замки и не пускала вас. Это наш козырь.

Я положила трубку. Села на пол. Опять война. И кажется, я проиграла этот раунд.

Утром я пошла к бабе Зое. Она согласилась дать показания. Мы сходили к нотариусу, заверили её слова. Потом я отвезла документ Галине Сергеевне.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь у нас есть алиби. Но свекровь хитра. Будем биться.

Вечером позвонил Дима. Голос пьяный, заплетающийся.

— Лена... ты меня погубила... мать выгнала... я на вокзале... холодно... пусти переночевать...

— Дима, ты пьян.

— Ну и что? Я твой муж... отец твоих детей... имей совесть...

— У меня есть совесть. А у тебя её нет.

Я отключилась. Он перезвонил ещё пять раз. Я сбрасывала. Потом он прислал смс: "Если не пустишь, я убью себя. Ты будешь виновата".

Я похолодела. Показала Галине Сергеевне. Она ответила: "Сохраните. Это угроза. Если что, покажете в суде. Но скорее всего, это пьяный бред".

Ночью я не спала. Прислушивалась к каждому звуку. Казалось, что Дима стоит под дверью. Но было тихо.

Утром я собрала детей. Егор смотрел на меня с тревогой.

— Мам, что случилось? Ты не спала?

— Всё нормально, сынок.

— Папа звонил?

— Звонил.

— Что хотел?

— Просился.

— Ты не пустила?

— Нет.

— Правильно.

Он сказал это так жёстко, что я вздрогнула. Мой двенадцатилетний сын стал взрослым за эти две недели.

Я отвела их в школу и садик. Вернулась в квартиру. На столе лежал конверт. Я открыла — повестка в суд по иску свекрови о выселении. Через неделю.

Я села и заплакала. Впервые за долгое время. Слёзы текли сами, я не могла остановиться. Потом вытерла лицо, позвонила Галине Сергеевне.

— Я получила повестку.

— Знаю. Я тоже. Готовьтесь, Лена. Будет жарко.

— Я готова.

— Нет, не готова. Но будете. Держитесь.

Я держалась. Вечером пришла баба Зоя, принесла пирожков. Посидела с нами, поговорила с детьми. Катя развеселилась, даже Егор улыбнулся.

— Леночка, вы как семья, — сказала баба Зоя. — Держитесь друг за друга. А эти... они сломаются. Зло всегда наказывается.

Я кивнула. Хотелось верить.

Ночью опять звонил Дима. Я не брала трубку. Он прислал смс: "Я люблю тебя. Прости. Я уезжаю. Навсегда".

Я стёрла сообщение. Пусть едет. Мне всё равно.

Но внутри шевельнулась тревога. А вдруг правда? Вдруг он что-то сделает с собой? Я позвонила Галине Сергеевне. Она сказала: "Не берите в голову. Это манипуляция. Такие люди не кончают с собой. Они слишком себя любят".

Я поверила. Уснула под утро, прижимая к себе Катю.

А утром пришла новость. Диму нашли в парке на скамейке. Живого. Пьяного в стельку, замёрзшего, но живого. Скорая отвезла его в больницу. Мне позвонила его мать и орала в трубку, что это я виновата, что я довела ребёнка до ручки.

Я слушала и молчала. Внутри было пусто. Ни жалости, ни злости. Только усталость.

Суд через неделю. Война продолжается. Но я не сдамся. Ради них. Ради Кати и Егора.

Конец 1 части .

Вторая часть выйдет завтра в 12.00