Я смотрела на свою банковскую карту в руках его матери и не могла произнести ни слова. Просто стояла посреди их с Андреем кухни — теперь уже «их», потому что мы переехали к свекрови три месяца назад, когда у нас закончился договор аренды.
— Танечка, не обижайся, — Валентина Петровна положила мою карту в свою сумочку, рядом с пузырьком корвалола. — Андрюша правильно сделал. Ты же молодая, неопытная. Вот купила вчера этот крем за тысячу двести. Зачем? У меня есть отличный, за сто семьдесят рублей, я тебе дам.
Андрей стоял у окна спиной ко мне. Плечи напряжённые, но он молчал.
— Это моя зарплата, — я услышала собственный голос как будто со стороны. — Я работаю медсестрой, я сама её заработала.
— Ну вот и хорошо, что заработала, — свекровь улыбнулась. — Теперь я помогу тебе её сохранить. Ты же видишь, какие сейчас времена. Надо экономить. А ты — то кофе в автомате по дороге на работу, то такси вызовешь вместо автобуса.
Такси я вызвала один раз. После ночной смены, когда не могла стоять на ногах. Это было двести рублей.
— Андрей, — я подошла к мужу. — Скажи что-нибудь.
Он обернулся. Лицо усталое, под глазами тени. Работает на двух работах с тех пор, как мы переехали сюда — говорит, надо копить на первоначальный взнос за ипотеку.
— Мам действительно лучше умеет с деньгами, — он не смотрел мне в глаза. — Ты же сама говорила, что у тебя не получается откладывать.
Я говорила. Один раз. Когда мне не хватило до зарплаты трёх тысяч, и я попросила у него в долг. Это было полгода назад, я ещё снимала квартиру с подругой, и у меня сломалась стиральная машина — пришлось вызывать мастера.
— Значит, теперь я должна спрашивать разрешения, чтобы купить себе колготки?
— Не разрешения, — Валентина Петровна встала, начала накрывать на стол. — Просто скажешь мне, что тебе нужно, я дам денег. Или лучше вместе в магазин сходим, я знаю, где дешевле.
В холодильнике я увидела свой йогурт — тот, что купила позавчера. Специальный, без лактозы, потому что у меня непереносимость. Двести десять рублей, да. Обычный стоит шестьдесят.
Ужинать я не стала. Поднялась в нашу комнату — бывшую Андрееву детскую, с плакатами футболистов на стенах и узким диваном, на котором мы спали вдвоём. Села на подоконник, открыла окно. Пахло сиренью и чьим-то шашлыком с соседнего участка.
Телефон завибрировал. Подруга Лена написала: «Пойдём в субботу в кино? Новый фильм вышел, билеты по четыреста».
Я посмотрела на сообщение и представила, как прошу у свекрови четыреста рублей на кино. Как она удивлённо поднимает брови: «На кино? Танечка, у нас же телевизор есть, там столько каналов».
Удалила сообщение, не ответив.
Андрей поднялся через час. Лёг на диван, уставился в потолок.
— Ты злишься, — сказал он.
— Нет.
— Злишься. Но пойми, мама хочет как лучше. Она всю жизнь одна нас с сестрой растила, умеет считать каждый рубль. А мы с тобой действительно транжирим. Вот в прошлом месяце ты купила те босоножки за три тысячи.
— Мне нужна была обувь на лето. У меня была одна пара, которой два года.
— Можно было найти дешевле.
Я повернулась к нему.
— Андрей, это унижение. Ты понимаешь?
Он молчал. Потом тихо:
— Потерпи. Полгода, может, год. Накопим на квартиру, съедем. Там уже будешь тратить сколько хочешь.
— А если я хочу уже сейчас покупать себе йогурт, который мне подходит? Крем, который мне нравится? Ездить на такси, когда у меня сил нет?
— Таня, ну не начинай. У меня голова раскалывается.
Он отвернулся к стене. Через пять минут уже дышал ровно — заснул. Я смотрела на его спину и думала, что вот так он и отворачивается от всего, что неудобно. От разговора с матерью, от моих чувств, от того, что происходит в нашей жизни.
Утром я встала в пять, как всегда перед сменой. Умылась холодной водой — горячую включают только вечером. На кухне уже сидела Валентина Петровна, пила чай.
— Рано ты, — сказала она. — На работу?
— Да.
— Вот, возьми на обед. — Она протянула мне триста рублей. — Только чек сохрани, ладно? Я записываю все расходы.
Я взяла деньги. Бумажки были тёплые — она, видимо, только что достала их из кошелька.
— Спасибо, — сказала я и вышла.
В больнице было как всегда — суета, крики, запах хлорки и чего-то ещё, что невозможно описать. Моя напарница Света принесла печенье, поставила на стол в ординаторской.
— Угощайся, — сказала она. — Сама пекла.
Я взяла одно печенье. Оно было рассыпчатое, с корицей.
— Света, а у тебя муж спрашивает, на что ты деньги тратишь?
Она засмеялась:
— Ты шутишь? Я вообще не отчитываюсь. Моё заработала — моё потратила. А что?
Я пожала плечами:
— Просто так спросила.
В обед я не пошла в столовую. Села в парке напротив больницы, на скамейку под липой. Достала телефон, открыла банковское приложение. Баланс нулевой — конечно, карта же у Валентины Петровны. Зашла в настройки, заказала перевыпуск. Новая карта придёт через пять дней.
Потом открыла сайт с объявлениями об аренде. Комнаты от семи тысяч в месяц. Моя зарплата — тридцать две тысячи. Минус семь на комнату, минус примерно десять на еду и проезд. Останется пятнадцать. Можно жить.
Вечером я вернулась домой в девятом часу. На кухне накрыт стол, Андрей с матерью ужинают. Валентина Петровна сразу:
— Таня, а где чек? Я тебе утром говорила.
— Забыла взять.
— Как забыла? Я же просила.
— Забыла, Валентина Петровна. Извините.
Я прошла в комнату, легла на диван. Слышала, как она говорит Андрею: «Вот видишь? Я же говорю — безответственная. Даже чек не может сохранить».
Через пять дней пришла новая карта. Я забрала её в отделении по дороге на работу. В этот же день открыла ещё один счёт — на него автоматически переводилась половина зарплаты. Вторую половину оставила на старой карте, которая лежала в сумочке у свекрови.
Андрей ничего не заметил. Или заметил, но молчал.
Ещё через неделю я сняла комнату. Маленькую, на окраине, в квартире у пожилой женщины. Она сразу сказала: «Я не лезу в чужую жизнь. Живи как хочешь, только порядок соблюдай и за свет вовремя плати».
Вещи я собрала, пока Андрей был на работе, а Валентина Петровна — в поликлинике. Много у меня не было. Две сумки и рюкзак.
Записку оставила на кухонном столе, под солонкой: «Не ищите. Я в порядке. Мне нужно пожить отдельно и подумать».
Андрей позвонил через два часа. Кричал в трубку, что я сошла с ума, что так не поступают, что его мать в слёзах.
— Извини, — сказала я. — Мне правда нужно побыть одной.
— Из-за карты? Таня, ну это же глупость! Мы вернём тебе карту, только вернись!
— Не из-за карты, Андрей. Из-за того, что ты отдал её, не спросив меня. Из-за того, что ты не встал на мою сторону ни разу. Из-за того, что я попросила такси один раз за полгода, а ты запомнил это как доказательство моего расточительства.
Он молчал. Потом тихо:
— Что теперь?
— Не знаю, — сказала я честно. — Правда не знаю.
Трубку он не положил. Дышал в трубку, и я слышала этот звук — частый, сбивчивый.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Знаю.
— Этого мало?
Я посмотрела в окно. За ним был маленький двор с покосившимся забором и кустом жасмина. Пахло дождём — собиралась гроза.
— Мне нужно, чтобы ты был на моей стороне, — сказала я. — Чтобы ты защищал меня. Чтобы я могла купить крем за тысячу двести, если мне этого хочется, и не чувствовать себя транжирой. Чтобы ты спрашивал моего мнения, прежде чем принимать решения о моей жизни.
Андрей ничего не ответил. Просто положил трубку.
Я села у окна и заплакала — впервые за все эти недели. Не от обиды, не от злости. От облегчения, наверное. От того, что наконец-то сделала хоть что-то для себя.
На телефон пришло сообщение. Лена: «Ты пропала что ли? Как дела?»
Я написала: «Переехала. Давай увидимся, расскажу всё».
И добавила: «И в кино сходим. Я угощаю».