Я в третий раз за неделю стояла перед холодильником и пыталась понять, куда делись котлеты. Шесть штук, жирных, сочных, с луком и чесноком — я их вчера налепила, оставила на верхней полке. Сегодня — пусто.
— Андрей, ты котлеты ел?
Муж даже не поднял глаз от телефона.
— Нет. Ты сама куда-то дела и ищешь крайних.
Вот так. Спокойно, буднично. Будто я идиотка, которая забывает, что приготовила. А я не забываю. Никогда не забываю. У меня в голове всегда список: что купить, что сварить, что в морозилку убрать. Я могу назвать содержимое нашего холодильника с закрытыми глазами.
Но котлеты исчезли. Как исчез накануне кусок сёмги. Как пропала банка красной икры, которую я спрятала для гостей. Как растаяли три пачки масла за выходные.
— Может, ты ночью ходишь, — сказала я. — Лунатишь.
Андрей фыркнул.
— Да ладно тебе. Проверь ещё раз, наверняка засунула куда-нибудь.
Я проверила. Морозилку, нижние полки, даже овощной ящик. Ничего.
А через два дня пропал борщ. Целая кастрюля. Я его на три дня варила — с говядиной, со свёклой, настоящий, густой. Утром поставила остывать на балконе, вечером пришла — нет кастрюли. Вообще нет.
— Андрей!
Он сидел в гостиной, смотрел футбол.
— Где борщ?
— Какой борщ?
— Трёхлитровая кастрюля! Красная! Стояла на балконе!
Он пожал плечами.
— Не видел. Может, кто-то с балкона спёр?
Мы живём на седьмом этаже. Человек-паук, что ли, залез?
Я села напротив него. Посмотрела в глаза. Он отвёл взгляд.
— Андрюш, что происходит?
— Ничего не происходит. Ты просто стала рассеянная. Может, к врачу сходить?
К врачу. Значит, я сумасшедшая. Удобно.
Следующим вечером я сделала вид, что ухожу к подруге. Оделась, хлопнула дверью, но вернулась через пять минут. Тихо. Разулась в коридоре.
Андрей стоял на кухне, укладывал в сумку контейнеры. Я узнала их — мои, голубые, с крышками. В одном был салат оливье, который я готовила на завтра. В другом — жареная курица. В третьем — пирожки с капустой, ещё тёплые.
— Куда это?
Он подскочил, чуть не уронил сумку.
— Ты чего не ушла?
— Забыла телефон. Отвечай, куда несёшь мою еду?
Лицо у него стало красным. Он поставил сумку на стол, провёл рукой по волосам.
— Лен, это… сложно объяснить.
— Попробуй. Очень интересно.
Он молчал. Смотрел в пол. Потом выдохнул:
— Маме ношу.
Я не сразу поняла.
— Твоей маме?
— Ну да.
— Зачем?
— Она… у неё денег мало. Пенсия маленькая. Я помогаю.
Я села на табурет. Мысли путались.
— Подожди. Твоя мама живёт в двух остановках от нас. У неё квартира, дача, она в прошлом месяце в санаторий ездила. Какие деньги?
— Ты не понимаешь. Ей тяжело. Она одна. Папа умер, брат далеко. Только я у неё.
— И поэтому ты крадёшь у нас еду?
— Не краду! — он повысил голос. — Это наш дом, наши продукты. Я имею право.
— Имеешь право врать мне? Говорить, что я сумасшедшая?
— Я не хотел тебя расстраивать.
— А расстраивать меня обвинениями в склерозе — нормально?
Он снова замолчал. Я смотрела на него и не узнавала. Мы вместе восемь лет. Восемь лет я думала, что знаю этого человека. Что он честный. Что мы — команда.
— Сколько это продолжается?
— Полгода, — тихо сказал он. — Может, чуть больше.
Полгода. Я полгода варила, жарила, пекла. Замораживала котлеты на выходные, делала заготовки. А он таскал всё это своей матери. Которая, кстати, на прошлой неделе жаловалась мне по телефону, что устала от однообразной еды и хочет чего-нибудь вкусненького.
— Почему не сказал просто? Я бы готовила больше, отдельно для неё.
— Потому что ты бы начала возмущаться. Говорить, что у неё самой руки есть.
— То есть ты заранее решил, что я стерва?
— Нет, просто… ты не понимаешь. Мама старая, ей трудно стоять у плиты.
Старая. Его маме шестьдесят два. Она каждое утро делает зарядку, ходит в бассейн, выращивает на даче помидоры размером с кулак.
— Андрей, твоя мама здоровее меня. Она марафоны бегает.
— Один раз пробежала полумарафон. И то давно.
— Два года назад!
Мы смотрели друг на друга. Я вдруг поняла: он не видит абсурда. Для него это нормально. Мама попросила — он несёт. Мама пожаловалась — он крадёт. Мама сказала «прыгни» — он спросит «куда».
— Она знает, что ты берёшь еду без моего ведома?
Он молчал. Это был ответ.
— Знает, — сказала я. — И ей всё равно.
— Она не хотела тебя обременять.
— Зато обременить меня подозрениями в слабоумии — можно.
Я встала. Взяла сумку с контейнерами.
— Понеси. Отнеси ей всё. И передай: больше я готовить не буду. Ни для неё, ни для тебя.
— Лен, не дури.
— Не дурю. Просто устала кормить людей, которые считают меня дурой.
Следующие три дня я не готовила. Вообще. Заказывала себе еду или ела йогурты. Андрей сначала молчал, потом начал оправдываться, потом злиться. Говорил, что я раздуваю из мухи слона. Что любая нормальная жена была бы рада помочь свекрови.
— Помочь — да, — сказала я. — Но не быть при этом воровкой в собственном доме.
Он ушёл к матери. Вернулся через два дня с пакетом пельменей.
— Мама передала. Сказала, что ты права. Что ей стыдно.
— Правда?
— Правда.
Я открыла пакет. Пельмени были магазинные, дешёвые. Такие его мама никогда не ест.
— Она их сама купила?
— Ну… я купил. Но от неё.
Я засмеяла. Устало так, без радости.
— Понятно.
Мы помолчали.
— Что теперь? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила я. — Правда не знаю.
Я до сих пор не знаю. Андрей больше не таскает еду. Во всяком случае, я не замечала. Но я и не готовлю так, как раньше. Варю на один раз, без запаса. Замораживаю порционно, подписываю контейнеры. Считаю котлеты.
Его мама иногда звонит. Спрашивает, как дела. Ни разу не извинилась. Может, и правда не считает, что было за что.
А я смотрю на Андрея и думаю: сколько ещё всего я не знаю? Какие ещё тайны он носит в сумке, пока я сплю?
Он всё такой же. Добрый, спокойный, заботливый. Только теперь я не уверена, о ком именно он заботится.