Эта книга звучит, как шепотки на ухо, перебивающие друг друга, настаивающие. Эта книга выглядит, как стена, на которую коллажем наклеили вырезки из газет. Эта книга ощущается так, будто сидишь посреди шумной, душной комнаты, нервно расправляешь складки платья на стуле, а вокруг все отчаянно сплетничают, и одна сплетня отрицает другую.
А ещё эта книга о большом горе, о скорби, с которой нужно как-то справляться. Сондерс взял реальную смерть маленького сына Линкольна от тифа, и вписал ее с призрачное пространство кладбища. «Линкольн в бардо» длится лишь сутки, но эти сутки растягиваются чуть ли не до бесконечности, позволяя заглянуть во все уголки скорби и принятия.
- В душе у каждого страдания; наш неизбежный уход, многочисленные потери, которые мы переживаем, пока движемся к концу.
- Мы должны попытаться увидеть друг друга под таким углом зрения.
- Под углом зрения страдающих, обреченных на уход существ…
- Которые вечно становятся жертвой неодолимых обстоятельств, а наград в виде радости получают ничтожно мало.
Я не зря сказала про шепотки, сплетни и вырезки из газет — по большому счету, из них книга и состоит. Из цитат свидетелей, рассказывающих о пышном празднике, в то время, как в комнате наверху мучительно умирал маленький мальчик. Цитат самых разных, очень разного настроения. Из заголовков газет, которые не смогли сойтись даже на внешности мальчика. И, наконец, из разговоров призраков кладбища, которые, не осознав свою собственную смерть, остались в промежуточном состоянии, в буддистском Бардо.
Призраки пытаются помочь мальчику сразу перейти на следующий этап, но ребенок цепляется за реальность, отказывается, хочет увидеть отца ещё раз. Он ждет, ждут и призраки, заодно рассказывая и пересказывая свои истории, даже если они полны скабрезностей и ярких откровений (некоторые образы точно непросто будет выкинуть из головы).
Время движется только в одном направлении, и мы рождаемся на его обочине, испытываем то влияние, которое испытываем, чтобы делать то, что мы делаем, сказал шепелявый бас. А потом нас за это жестоко наказывают, сказала женщина.
Мне понравилось, как необычно сплетенные вместе обрывки текста в итоге работают как один большой текст о смерти и скорби. В этот обрывочный ритм сначала точно нужно как следует втянуться, понять, где и кто звучит, но стоит только разобраться, и текст сам несет за собой в это грустную, но светлую меланхолию. И я, пожалуй, не жалею, что эта книга сначала лет пять отлежалась на моих полках, так как с ней нужно поймать определенное, мало на что похожее настроение.
Понравилось мне и то, что Сондерс показывает, но не морализаторствует. Голоса в его книге звучат из разных эпох и с социальных слоев, но они одинаково равны в этой части безвременья. Но важна и эпоха мальчика: пока Линкольн не может отпустить своего сына, тысячи сыновей погибают в Гражданской войне, и в какой-то момент эта «безликая статистика» таки колет осознанием цены.
Пришли эти плакальщики. Руки вытянуты. Сыновья живы. На лицах вынужденные маски скорби, имеющие целью скрыть всякие признаки счастья, которое… которое продолжается. Они не могли скрыть, как они пока еще радуются своему счастью иметь все еще живых сыновей.
Могу ли я советовать эту книгу, подавая ее под соусом Букеровской премии? Едва ли. Потому что даже если мне понравилось, советовать эту книгу слишком сложно. Вероятно, ее интересно будет обсуждать книжным клубом, разбирать на косточки экспериментальность и постмодерн, иногда задремывая от созерцательности, дополняя этот сон собственным.
И прошествовали мимо Тревора Уильямса, бывшего охотника, который сидел перед огромной горой животных, убитых им в свое время: сотни оленей, тридцать два черных медведя, три медвежонка, без счета енотов, рысей, норок, бурундуков, диких индеек, сурков и пум; десятки мышей и крыс, огромный клубок змей, сотни коров и телят, один пони (ушибленный экипажем), около двадцати тысяч насекомых, каждое из которых нужно было недолго удерживать с любовным вниманием на период от нескольких часов до нескольких месяцев, в зависимости от качества любовного внимания, которое он мог уделить, и состояния страха, в котором пребывало животное в момент ухода в мир иной. После такого удерживания (то есть, если производное времени и любовного внимания оказывалось достаточным), конкретное существо надувалось, а потом скакало, или улетало, или уносилось, уменьшая гору мистера Уильяма на единицу.
Проходите, располагайтесь, Книжный Енот вам всегда будет рада и расскажет о самых захватывающих и интересных книгах.