Аннотация: Рассказ повествует о молодой женщине по имени Лика, работающей декламатором на мероприятиях. Однажды, выступая на дне рождения богатого бизнесмена, она обнаруживает необычный дар — способность воплощать в реальность свои собственные слова.
Хрустальный шёпот
Она вышла из метро на «Чистых прудах», и Москва привычно ударила по нервам смесью выхлопных газов и низким, грудным гулом города.
Лика ненавидела свою работу. Она была декламатором. Звучит гордо, как выпускница Щукинского, а на деле — ходячий «ВКонтакте». Её нанимали на корпоративы, свадьбы и модные поэтические вечера. Заказывали либо «положить гостей на лопатки Есениным», либо «зарядить вайбы Ахматовой». Сегодня был третий вариант — день рождения кофейного олигарха на Патриарших. Требовали «смесь Бродского с Верой Полозковой, но без мата и, чтобы погрустнее, но со смыслом».
— Твою ж дичь, — пробормотала Лика, пиная пластиковый стаканчик. — «Погрустнее, но со смыслом» — это ж как отрезать палец, но без крови.
Она уже хотела привычно выругаться про себя, как вдруг слова сорвались с губ иным, незнакомым тоном. Глухо каркающе, будто не она сказала:
— А стаканчик этот... щас под машину попадёт. И пробка будет.
В ту же секунду порыв ветра, хищный и резвый, как двортерьер, подхватил стаканчик и швырнул его под колёса сверкающего «Майбаха», который как раз выруливал с парковки. Водитель «Майбаха» отвлёкся на грязный снаряд, вильнул, чуть не задел «Лексус», и оба встали посреди узкого переулка, истошно сигналя. Сзади тут же забились в истерике «Яндекс.Такси».
Лика замерла. Прикрыла рот ладошкой, посмотрела на стаканчик, потом на матерящихся водителей.
— Это... совпадение, — шепнула она себе, но на душе стало мерзко и зябко, будто по позвоночнику провели мокрой тряпкой.
В кафе было накурено (никого не волновал антитабачный закон, когда платит олигарх), пахло пережаренным кофе и дорогим парфюмом, смешанным с перегаром. Именинник, лысоватый мужчина с глазами уставшего хомяка в бриллиантовом ошейнике, махнул ей рукой: давай, жги.
Лика встала в центре зала, где между столиками поставили микрофон. Публика — «сливки московского говна» в её личной табели о рангах: накачанные губы, тугие пиджаки, громкий смех по поводу, которого никто не понял. Она ненавидела их. Ненавидела так сильно, что текст Бродского, который она готовила, показался ей сейчас пресной ватой. Закрыла глаза и начала читать, но вместо «Ни страны, ни погоста…» в тишине вдруг зазвучало другое, то, что вертелось на языке весь вечер.
— ...Лопнул банк, и продан «Мерседес»,
Потому что ты, Ильдар Борисыч, трес...
— голос её дрогнул, но она не смогла остановиться. Слова лились ледяным потоком, рифмуя всё то, что она думала об этом сброде.
— Ваш особняк взысканием придавлен,
И дети ваши в Швейцарии — без прав...
Лика открыла глаза. Сказать, что стало тихо — ничего не сказать. Воздух в кафе спрессовался в бетон. У именинника побагровело лицо, одна из дам поперхнулась шампанским. Кто-то сзади истерически хихикнул.
— Ты... ты что, сука, несёшь? — прохрипел олигарх, хватаясь за сердце.
В этот момент у него зазвонил телефон. Он трясущейся рукой прижал трубку к уху, и его лицо из багрового стало меловым. Слушал секунд тридцать, потом трубка выпала из рук на скатерть, залитую красным вином.
— ФНС... — прошептал он. — Обыск... прямо сейчас... всё опечатали...
В зале повис крик. Кто-то уже хватался за телефоны, проверяя свои счета. Та дама, что поперхнулась, закашлялась и уронила серьгу в бокал.
А Лика стояла, вцепившись в микрофон так, что побелели костяшки. Её трясло. Она смотрела на этого трясущегося хомяка, на его разъярённых гостей и чувствовала не страх, а дикое, первобытное торжество.
— Гони её! — заорал кто-то.
Охрана ломанулась к ней, но Лика, повинуясь инстинкту самосохранения, выкрикнула первое, что пришло в голову:
— А у тебя, мордоворот, молния на ширинке разойдётся прямо сейчас!
Охранник дёрнулся, глянул вниз, споткнулся о ножку стула и, пытаясь удержать равновесие, врезался лбом в мраморную стойку бара. Раздался глухой стук, и он осел на пол.
Этого хватило, чтобы выиграть пару секунд. Лика рванула к чёрному ходу, сбив по пути официанта с подносом, полным грязной посуды. Звон стоял неимоверный.
Лика вылетела в переулок, вдохнула ледяной весенний воздух и побежала к Садовому. В голове гудело: «Что это было?! Что за хрень?!» Свернула в арку, ведущую во внутренний дворик Патриарших, чтобы перевести дух, и тут увидела ЕГО.
Он сидел на скамейке, на том самом месте, где когда-то Воланд беседовал с Берлиозом. Мужчина в длинном чёрном пальто, с тростью, набалдашник которой отливал тусклым серебром. Лицо — острое, бледное, с абсолютно седыми волосами, хотя на вид ему не больше сорока. Он смотрел на неё с улыбкой, от которой у Лики свело живот.
— Ангел смерти? — выпалила она, пытаясь отдышаться и сохранить остатки самообладания. — Пришёл забирать за хулиганку? Я, кажется, только что разорила человека и покалечила секьюрити одной рифмой.
Незнакомец усмехнулся.
— Сядь, Лика. Не трясись. Ты просто устала, — его голос был гипнотическим. Она, сама не понимая как, опустилась на край скамейки. — С даром Слова нужно быть аккуратнее. В твоём возрасте... хм... я однажды, чтобы не идти в школу, ляпнул, что учительница географии откроет портал в Антарктиду прямо на уроке. Знаешь, что случилось?
Лика замотала головой.
— Класс залило ледяной водой, белого медведя потом два дня по коридорам ловили. А мне было семь. Представляешь, какой был скандал? — он говорил это буднично, словно обсуждал цены на бензин.
— Вы... вы такой же? — прошептала Лика, чувствуя, как страх сменяется диким, неконтролируемым любопытством.
— Мы, — поправил он. — Хранители Баланса. Ты думаешь, поэзия — это просто рифмы? Это древнейшая магия. И ты только что, милая моя, грубо нарушила паритет. Борисыч, конечно, редиска, но своими стихами ты уничтожила его дело. Десять человек осталось без работы, три семьи в ипотечной яме. Ты добавила боли в мир.
— Но они же козлы! — выкрикнула Лика. — Они... они жирные, наглые и...
— А ты судья? — перебил он, и в его голосе впервые прорезалась сталь. — Ты Бог? Или просто злая, уставшая девочка с неврозом и нерастраченной агрессией?
Лика всхлипнула. Истерика подкатывала к горлу. Ей было страшно, обидно и стыдно. Торжество ушло, оставив после себя липкое чувство вины.
— Что мне делать? — спросила она тихо.
Мужчина поднялся.
— Слово — это твоя сила. Но пока что ты как обезьяна с гранатой. Учись или молчи. — Он протянул ей визитку из плотной чёрной бумаги, на которой золотом вытеснено лишь одно слово: «Тишина» и номер телефона. — Позвонишь, когда поймёшь, что готова нести ответственность за каждый звук. И да... про охранника не волнуйся. Всего лишь шишка. А у именинника сегодня вечером всё наладится. Я шепну пару слов нужным людям. Но баланс восстановлен.
Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл вдоль Патриаршего пруда, растворяясь в тумане, который сгущался над водой.
Лика осталась одна. В руке — странная визитка. В голове — каша. Мимо пробежала запыхавшаяся девушка с собакой, крикнув в телефон: «Представляешь, Ленка, у Петровых сегодня обыск! Я же говорила, что он жулик!». Где-то вдалеке взвыла сирена.
Лика посмотрела на небо, затянутое грязно-розовой московской мглой, перевела взгляд на уток, сонно плавающих в пруду, и тихо, одними губами, прошептала:
— Ну и денёк. Хочу домой, в кровать и, чтобы завтра было воскресенье.
Она встала, поёжилась и пошла к метро. Через десять шагов она вдруг резко остановилась.
— Чёрт. — Она хлопнула себя по лбу. — Завтра же вторник.