Жара в тот август стояла такая, что асфальт плавился прямо под ногами, а воздух над дорогой дрожал и расплывался, как кисель. Август 1979 года выдался душным, липким, каким-то предгрозовым. Не только по погоде, но и по ощущению. Будто что-то тяжелое и неотвратимое висело в воздухе над страной, над людьми, над этим тихим поселком в 50 километрах от Москвы, который назывался Березовый.
Березовый — это тебе не деревня какая-нибудь с покосившимися заборами и курами на дороге. Это место особое. Закрытое. Сюда просто так не въедешь. Шлагбаум, охранник в будке, списки. Кому попало, дачу здесь не давали. Здесь жили нужные люди, замы министров, генералы, директора больших магазинов и заводов, люди, у которых телефонный звонок открывал любую дверь, а слово весило больше, чем 10 подписей простого гражданина.
За высокими крашенными заборами здесь текла совершенно другая жизнь, не та, которую показывали в программе «Время». Там на экране все было правильно и светло. Ударники труда, перевыполнение плана, торжество советского образа жизни. А здесь, за заборами, на дачных верандах стояли финские сервелаты, нарезанные аккуратными кружочками. В холодильниках черная икра в жестяных банках, и никто не морщился от цены. Потому что все это бралось не в обычном гастрономе, а в магазине «Березка» или через знакомых, которых здесь у каждого было немерено.
В гаражах стояли черные «Волги», блестящие как зеркало, ухоженные личными водителями. А из открытых окон по вечерам неслась музыка. Не Кобзон, конечно, и не Пахмутова, а что-то западное, импортное. То, что добывалось по большому блату на катушках или пластинках. Для этих людей и их семей советская власть была не системой ограничений, а системой привилегий. Они пользовались ею умело и с удовольствием.
На самом краю поселка, там, где хорошие дачи заканчивались и начинался старый сосновый лес, стоял маленький домик. Совсем другой, еще довоенной постройки, с низкими потолками, скрипучим крыльцом и огородом, который был виден весь насквозь от калитки до забора. На фоне кирпичных двухэтажных дач с верандами и бассейнами этот домик смотрелся как бедный родственник, которого пустили пожить из жалости. Жила в нем Нина Петровна. Соседи звали ее просто Петровной, без имени, по-деревенски, как водится у нас.
Невысокая, сухонькая, с прямой спиной, которая никогда не горбилась, сколько бы лет не прибавлялась. Всегда в чистом ситцевом платке, повязанном строго, по-рабочему. Лицо у нее было такое, что возраст угадывался с трудом, не молодое, конечно, но и не дряхлое, просто очень спокойное. Как будто все бури уже отбушевали внутри, и снаружи не осталось ничего, кроме тишины. Нине Петровне было 65 лет. Она выращивала клубнику, лучшую в округе. Это признавали даже жены чиновников, которые покупали ее у станции по смешным ценам и потом ставили на стол, как будто сами вырастили.
Петровна угощала ею соседских детей, не считая, не взвешивая, горстями прямо с грядки, теплой, пахучей. Дети ее любили. Взрослые уважали, но как-то издалека, как уважают вещь, которая всегда на своем месте и никому не мешает. Никто из новых жильцов поселка, ни вальяжные чиновники, ни их ухоженные жены в халатах с Тверской даже не задумывался, кем была эта женщина 35 лет назад. Они видели ее руки, узловатые, темные от земли пальцы, которые дрожали, когда она держала чашку с чаем. «Старческий тремор», — говорили они с легким снисхождением и больше не думали об этом.
Они не знали одного. Руки Нины Петровны дрожали только в покое. Только тогда, когда им нечего было делать. Вот тогда они и выдавали возраст и усталость и прожитые годы. Но стоило этим пальцам почувствовать тяжесть вороненого металла, стоило прикладу упереться в плечо, все менялось. Тремор исчезал. Руки становились твердыми и неподвижными, как тиски. Как будто не было никаких 65 лет, никакого огорода, никакой мирной жизни. Нина Петровна Колесникова. Ефрейтор отдельной снайперской роты. 34 подтвержденных уничтоженных офицера вермахта.
На войне у нее было прозвище. Немцы называли ее «Белая ведьма» и выпускали специальные ориентировки с описанием «Невысокая, точная, невидимая». Она могла лежать в болоте двое суток, не двигаясь, не кашляя, не давая о себе знать ни единым звуком. Просто ждать, когда нужная каска мелькнет в прицеле. Потом один выстрел. Один. Больше не нужно было. Война закончилась в 45-м для всех. Для нее просто встала на паузу.
Смыслом жизни Нины Петровны была внучка, Лена. Леночка, как звала ее бабушка. 18 лет. Дочь сына, который не вернулся из Афганистана. Нет, не из того, что начнется позже, а из одной давней командировки, которая была обозначена в документах как «Выполнение интернационального долга». Лена выросла тихой, мягкой, смешливой. Не такой, какой растут девочки, которых жизнь уже успела ударить. Нет. Она была открытой, светлой. Она верила людям и не умела притворяться.
Она училась в педагогическом, хотела преподавать музыку детям, — говорила бабушке. — Понимаешь, я буду учить их не нотам, а тому, что музыка — это живое. Нина Петровна не очень понимала, что это значит, но кивала и улыбалась так, как умеют улыбаться только бабушки. Этим летом Лена приехала на каникулы перед вторым курсом. Привезла с собой легкое ситцевое платье в мелкий цветочек, учебник по сольфеджио и привычку петь в полголоса, пока поливала грядки. Она заплетала русую косу, которая у нее была длинной и тяжелой, как у деревенской девушки из старого кино.
Нина Петровна доставала из сундука накрахмаленные скатерти, пекла пироги с капустой и смотрела на внучку с тем особенным чувством, которое не имеет названия, но которое знакомо каждому, кто прошел через войну и потерял многих. Чувство, что все это было не зря. Но беда уже жила по соседству. За высоким зеленым забором соседней дачи этим летом отдыхала компания. Трое. Вадим, Стас и Игорь. Двадцатилетние парни, у которых было все, что только может пожелать советский молодой человек. И даже больше.
Вадим был сыном заместителя министра, высокий, белозубый, с той уверенностью в каждом движении, которое бывает только у людей, никогда в жизни не получавших настоящего отказа. Он учился в МГИМО, не потому что был умным, а потому что папа договорил. Говорил медленно, растягивая слова, как человек, которому некуда спешить, потому что все и так уже расписано. Институт, распределение в хорошее место, потом посольство где-нибудь в Европе. Жизнь у него была как хорошо смазанный механизм. Щелк-щелк-щелк. Все идет по плану.
Стас был племянником генерала МВД. Плечистый, с руками борца. Он занимался самбо. Имел первый разряд и привык к тому, что физическая сила в его руках подкреплена силой дяди. Он был из тех, кто не угрожает вслух. Просто смотрит так, что собеседник сам начинает думать о последствиях. Игорь, сын директора большого гастронома, был полным, рыхлым, вечно потным в жару парнем, который с детства привык к тому, что на столе всегда стоит лучшее. Он был добродушным в хорошем настроении и скулящим в плохом, и никто никогда не требовал от него особых усилий, ни физических, ни умственных. «Папин магазин все равно перейдет к нему, так зачем напрягаться?»
Они приезжали на двух Волгах, пили импортный коньяк, ящиками привезенный из Москвы, слушали западную музыку и скучали той особой, сытой скукой пресыщенных людей. Для них весь поселок, весь лес вокруг него, все люди в нем, все это было декорацией, фоном для их отдыха. Они смотрели на окружающих так, как смотрит хозяин на свой инвентарь, без злобы, без интереса, просто как на часть пейзажа. 7 августа жара перевалила за отметку, при которой уже не помогает ни вентилятор, ни мокрая тряпка на лбу. Воздух стоял неподвижно, как вата, и дышать было тяжело. Лена сказала бабушке, что пойдет купаться.
На лесном озере, которое находилось в 20 минутах ходьбы от поселка, всегда было хорошо. Тихо, прохладно, никого. Нина Петровна отпустила ее без беспокойства. Озеро было знакомым местом, дорога безопасной, время светлое.
— К ужину не опаздывай! — крикнула она вслед. — Вареники сделаю!
Лена обернулась, махнула рукой и пошла в сторону леса. Светлое платье мелькнуло между березами и пропало.
В семь вечера Нина Петровна поставила вареники на стол. В восемь убрала их обратно в кастрюлю, пусть не остынут. В начале девятого вышла на крыльцо и долго смотрела на дорогу.
Лена была пунктуальной. Она никогда не опаздывала без предупреждения. Никогда. Сердце сжалось так, что Нина Петровна на секунду схватилась за столб крыльца. Не от боли, от того чувства, которое она знала еще с войны. Бывает такое. Сидишь в окопе, все тихо, никакого обстрела, а внутри что-то вдруг говорит «ложись». И ты ложишься. И через три секунды над головой проходит очередь. Это чувство ее никогда не обманывало. Она побежала к озеру. Бежала не по-стариковски, не семеня. Быстро, прямо, не думая об одышке. Платье цеплялось за кусты. Ветки хлестали по лицу, но она не останавливалась.
Озеро было пустым. На берегу никого. Только вмятины в примятой траве. Глубокие и четкие, как от колес тяжелой машины, уходящие вглубь леса. И еще. Белая сандалия с оборванным ремешком, лежащая на самом краю воды. Нина Петровна остановилась. Она опустилась на одно колено и посмотрела на берег внимательно, как смотрят не туристы и не грибники, а люди, которых учили читать землю, как книгу. Вот здесь боролись, трава вырвана с корнем, земля разрыта пальцами. Вот здесь тащили, полоса примятых стеблей, два следа волочения. А вот здесь, на светлом береговом песке, темные пятна, уже успевшие привлечь мух.
Она не закричала, снайперы не кричат. Она встала, стиснула зубы и пошла по следу колес. Он вел к зеленым воротам дачи Решетниковых. Вот так Нина узнала фамилию соседей, прочитав латунную табличку на заборе. Милицию она вызвала в ту же ночь. Участковый Семенов приехал через час с лишним, неторопливо, как человек, которого оторвали от чего-то важного. От него разило вчерашним перегаром. Он выслушал Нину, посмотрел на сандалию, посмотрел на Нину, и в глазах его было такое выражение, какое бывает у чиновника, которому несут не те бумаги.
— Ну, гуляет девка, Петровна, — сказал он примирительно. — Дело молодое. Вернется утром, не переживай.
— Там кровь, — сказала Нина тихо. Голос ее был совершенно ровным. — И следы от машины к даче Решетниковых.
При слове «Решетниковы» участковый как будто поперхнулся. Лицо его изменилось, стало одновременно испуганным и раздраженным, как бывает у человека, которого зовут туда, куда ходить не положено.
— Слушай, бабка, — сказал он уже другим тоном, без примирительности. — Не выдумывай. Ребята там культурные, комсомольцы, спортсмены. А внучка твоя, небось, сама к ним в машину прыгнула. Знаем мы этих, тихонь.
Он уехал. Нина осталась одна. Она сидела на крыльце всю ночь, не зажигая света. Смотрела на темные окна соседней дачи, за которыми горел свет и слышалась музыка. Потом смех. Потом мужские голоса, громкие и веселые. Один раз ей показалось, что сквозь музыку прошел другой звук, тонкий, высокий, затихающий, как плач. Но музыка прибавила громкость, и она больше ничего не слышала.
Утром Лену нашли грибники в трех километрах от поселка, в овраге, небрежно присыпанное ветками, так, как бросают вещь, которая больше не нужна. Те, кто видели ее, потом долго не могли говорить об этом. На ней издевались долго, намеренно, с тем спокойным наслаждением, которое бывает только у людей, совершенно уверенных в своей безнаказанности.
Через два дня к Нине пришел человек. Серый костюм, серое лицо, рыбьи глаза без выражения. Он не назвал свое имя, просто вошел, сел, положил на стол бумагу и сказал казенным голосом:
— Заключение судебно-медицинской экспертизы. Смерть в результате несчастного случая. Утопление. Тело обнаружено в реке. Повреждения получены от ударов о коряги и камни при течении.
Нина взяла бумагу. Буквы расплывались. Она дочитала до конца, положила обратно на стол.
— Какое утопление? — сказала она еле слышно. — Ее нашли в овраге. Она избита и не только...
Человек в сером наклонился к ней через стол. От него пахло дорогим одеколоном.
— Слушай меня внимательно, бабуля. Твоя внучка утонула. Пьяная была, полезла в воду. Бывает. Хочешь похоронить ее по-человечески, подпишешь эту бумагу. Будешь шуметь, похороню как бомжиху в безымянной могиле, а тебя в психиатрическую больницу определим. Старость, маразм, сама понимаешь, дело обычное.
Он смотрел на нее с таким же скучающим превосходством, с каким немецкий офицер в 41-м смотрел на жителей сожженной деревни, которым объясняли новый порядок. Уверенно, без злобы, просто как на людей, которые не имеют значения.
— А те трое? — спросила Нина.
— Какие трое? — Он удивился так натурально, что на мгновение можно было подумать, что он не понимает, о ком речь. — Сыновья уважаемых людей, учатся в МГИМО, отличники, спортсмены. Не надо портить жизнь достойным людям своими фантазиями.
Он ушел, оставив бумагу на столе.
В день похорон шел дождь, гроб был закрытым. Нине не разрешили его открыть. Сказали в морге, что состояние тела не позволяет. Она стояла у свежей глиняной горки, маленькая, черная, и соседки шептались за спиной. «Бедная Петровна, не переживет, сердце не выдержит». И в этот момент мимо кладбища прошла кавалькада черных Волг. Из открытых окон неслась веселая музыка. Вадим, Стас и Игорь ехали праздновать. Что именно, не важно. Просто жизнь, молодость и то, как ловко папы разрулили маленькую неприятность.
Нина Петровна подняла голову и посмотрела им вслед. Соседка Мария Ивановна, стоявшая рядом, потом рассказывала, что в ту секунду отступила на шаг, потому что в глазах у Петровны было что-то такое, чего она никогда раньше не видела. Ни горе, ни слезы, что-то другое. Что-то, что она видела раньше только один раз. В глазах у волка, которого они с мужем однажды встретили на лесной дороге, и который смотрел на них без страха и без злобы. Просто спокойно, как смотрит существо, которое приняло решение.
— Не переживут, — повторила Нина слова соседок. Очень тихо. — Ох, не переживут.
Вечером того же дня после поминок, когда гости разошлись, Нина Петровна задернула шторы, взялась за старый дубовый шкаф, который стоял у стены с тех пор, как помнила себя в этом доме, и отодвинула его от стены, кряхтя и упираясь ногами в пол. Под шкафом был тайник. Крышка в полу, сделанная еще мужем, аккуратная, незаметная. Она подняла крышку. Там лежал сверток, длинный, обмотанный промасленной ветошью. Когда она размотала его, запах ударил сразу. Оружейное масло, металл, что-то холодное и знакомое до дрожи в груди.
Этот запах она не чувствовала 30 лет, но тело помнило его. Каждая мышца, каждый нерв. В тусклом свете лампочки блеснул вороненый металл. Снайперская винтовка Мосина, та самая, ее. С именной гравировкой на прикладе, которую ей вручили в 44-м, ефрейтору Колесниковой, за мужество. Она не сдала ее после Победы. Сказала, что потеряла в последнем бою. Почему не сдала, она и сама тогда не смогла бы объяснить. Просто почувствовала, что рано. Нина села за стол. Взяла ветошь, шомпол. И ее пальцы, те самые дрожащие старческие пальцы, которые выдавали тремор, когда она держала чашку с чаем, вдруг стали другими. Твердыми, точными, быстрыми. Движения были отработанными до полного автоматизма. До такого состояния, когда руки делают все сами, а голова в это время может думать о другом.
Щелк-щелк. Затвор ходил мягко, без малейшего заедания. Она всегда хранила ее правильно. Оптика была чистой и целой. Она посмотрела в прицел. Перекрестье остановилось на фотографии Лены в черной рамке, которая стояла на комоде.
— Ты хотела учить детей музыке, внученька, — прошептала Нина в пустой комнате. — А бабушка будет делать то, что умеет.
В ту ночь она не спала. Сидела за столом, а в голове складывался план. Четкий, спокойный, профессиональный. Никакой злобы, никакой истерики. Просто работа. Она знала этот лес за поселком, как свою огородную грядку. Каждый овраг, каждое болото, каждую просеку. Тридцать лет она здесь собирала грибы, ходила за черникой, просто гуляла. Этот лес был ее. Мальчики думали, что лес — это место для пикников. Утром они узнают, что это не так.
Она не собиралась их просто убивать. Пуля в сердце — это солдатская смерть, чистая и быстрая. Они не заслужили такой. Они не были солдатами. Они были людьми, которые сделали страшное и спокойно пошли дальше, потому что были уверены, ничего не будет. Ничего и никогда. «Потому что папа — замминистра, потому что дядя — генерал, потому что это маленькая деревенская девка, которая не имеет значения». «Страх», — думала она, набивая патронами подсумок, который достала из того же тайника. Они должны узнать, что такое настоящий страх. Ни кино, ни книга. Настоящий, животный. Тот, который идет из живота и поднимается к горлу. Тот, от которого ноги перестают слушаться. Тот самый, который чувствовала Лена.
Ранним утром, пока поселок еще спал, Нина Петровна вышла из дома. На ней был старый камуфляжный плащ, который она сохранила с фронта и который давно стал жестким от времени и износа. Резиновые сапоги, в руках корзина для грибов, как будто она шла на обычную прогулку. Под слоем старых газет в корзине лежали капкан на волка, моток стальной проволоки, охотничий нож и разобранная винтовка, завернутая в мешковину. Она шла в лес.
А в доме напротив, в этот самый момент, просыпался Вадим Решетников. Голова у него болела с похмелья, тупо, равномерно, как всегда после хорошей ночи. Он полежал немного, глядя в потолок, потом встал, выпил стакан томатного сока из холодильника и почувствовал себя лучше. Сегодня они с ребятами собирались поохотиться. Папа договорился с местным егерем насчет кабанов в заповеднике. Будет хорошо. Вадим не знал, что роли на сегодняшней охоте уже распределены, и кабан в них — это он.
Лес, окружавший поселок Березовый, официально числился заповедной зоной, вход посторонним воспрещен. Егеря штрафовали нещадно каждого, кто осмеливался зайти без разрешения. Но для таких, как Вадим и его приятели, это ограничение было чисто формальным, вроде знака «не курить в ресторане для своих». Лес был для них просто большим зеленым тиром, где можно стрелять во все, что движется. Вадим сидел за рулем отцовской «Волги», черной, блестящей, ГАЗ-24. В салоне пахло кожей и американскими сигаретами «Мальборо», которые отец покупал блоками в «Березке». На заднем сиденье лежали чехлы с ружьями, не простые охотничьи двустволки, которые продавались в спортивных магазинах, а дорогие немецкие штучные работы, привезенные из командировок.
— Слышь, Вадим, а егерь точно не нагрянет? — лениво спросил с заднего сиденья Игорь, разминая затекшую шею.
— Не дрейфь, торгаш! — хохотнул Стас, широко потягиваясь. — Папа Вадима этому лесничеству новый Уазик выделил. Кузьмич сейчас на кордоне сидит. Водку пьет за здоровье министерства и в нашу сторону не дышит. Мы здесь закон.
Вадим самодовольно ухмыльнулся в зеркало заднего вида. 22 года. МГИМО. Модные джинсы Монтана за 200 рублей. И вся жизнь впереди. Расписанная, четкая, правильная. Вчерашняя история с девкой... Отец сказал «забудь». И он забыл. Так же легко, как стряхивают пыль с ботинка.
Машина съехала с асфальта на грунтовую дорогу и углубилась в чащу. Вадим вдавил педаль, наслаждаясь мощью мотора. И тут резкий хлопок. Руль дернулся, машину повело вправо. Он ударил по тормозам. «Волгу» развернуло поперек колеи и она ткнулась носом в молодую сосну. Не сильно, но ощутимо.
— Что такое?! — вскрикнул Вадим, ощупывая лоб, которым ударился о руль.
Они вышли. Переднее левое колесо было не просто пробито, шина лежала разорванными лохмотьями. Из черной резины торчал странный предмет, сваренный из четырех заточенных кусков арматуры крест-накрест. Как бы он ни упал на дорогу, одно острие всегда смотрело вверх.
— Чеснок, — тихо сказал Стас.
— Чего? — не понял Игорь.
— Партизанская ловушка. Их в войну под немецкие колонны кидали.
Стас огляделся. Лес вокруг был обычным летним лесом. Березы, сосны, папоротник. Но что-то в нем вдруг изменилось. Птицы не пели. Кусты стояли неподвижно. Кто-то это специально положил. Парни переглянулись.
— Да браконьеры какие-нибудь! — нервно усмехнулся Вадим. — Кузьмичатся, вот и гадят. Ладно, меняем колесо и уходим.
Но запаска в багажнике оказалась пустой. Абсолютно. Спущенный в ноль. Вадим уставился на нее и почувствовал, как холодок пробегает по спине. Не от страха еще, а от первого неясного еще понимания, что что-то идет не так.
— Пешком, — сказал Стас. — Тут километров пять до поселка. Нормально.
Пять километров по бурелому, в лакированных туфлях и кроссовках «Адидас», совершенно не предназначенных для леса. Они взяли ружья, так было спокойнее, и двинулись назад по дороге. В пятидесяти метрах от них, в густом подлеске, лежала Нина Петровна. Маскхалат, самодельный, сшитый из старых мешков и выкрашенный зеленкой с йодом по старому фронтовому рецепту. Лицо вымазано сажей, в руках винтовка. Трехкратная оптика позволяла видеть их лица так, словно стояла в двух шагах. Капли пота на виске Вадима, бегающие глаза Игоря, напряженную челюсть Стаса. Она не нажимала на спуск. Еще не время. Смотрела на них с профессиональным холодным спокойствием. Шумят. Идут кучей, как стадо. Курят на ходу. Идеальные мишени, которым даже в голову не приходит, что за ними наблюдают. Что ж, пусть еще немного погуляют.
Она знала, куда они идут. Эта дорога вела только к одному месту. К кабаньим лежкам у дальнего оврага. Других дорог туда не было. И чеснок она изготовила заранее, ночью, в своем сарае, используя старые электроды от мужниного сварочного аппарата. Все шло по плану. Теперь второй этап — разделение. Они шли уже двадцать минут. Жара, комары и нервозность делали свое дело. Компания начала ругаться. Игорь ныл и отставал. Вадим злился. Стас шел молча, но с таким лицом, что было ясно, он тоже на взводе.
— Это ты придумал переться в эту глушь? — канючил Игорь. — У меня уже мозоль. Пить хочу.
— Заткнись, жирный! — огрызнулся Вадим.
— Я отойду по нужде, — буркнул Игорь обиженно и свернул с тропинки в орешник.
— В кусты далеко не заходи, кабан за попку цапнет, — заржал Стас.
Игорь отошел метров на десять в заросли папоротника. Ему было страшно и стыдно одновременно. Страшно от этого леса, который вдруг перестал казаться просто лесом, и стыдно от этого страха. Он остановился, прислушался. Шорох. Звук был совсем тихим, как будто кто-то осторожно переступил по сухим листьям. Игорь замер.
— Пацаны? — позвал он дрожащим голосом.
Тишина. Он начал пятиться назад на тропинку. Шаг. Еще шаг. Нога провалилась в небольшое углубление, замаскированное ветками, и в ту же секунду что-то стальное захлестнуло лодыжку и рвануло вверх с такой силой, что Игорь не успел даже вскрикнуть. Мир перевернулся. Молодая береза, которую Нина Петровна согнула и закрепила заранее, распрямилась. Петля из стального троса затянулась на ноге Игоря и за долю секунды подбросила его стокилограммовое тело на два метра вверх. Голова с глухим тяжелым звуком встретилась со стволом дерева, и только после этого, уже в воздухе, вниз головой, раскачиваясь, он завопил. Вопль был дикий, животный, настоящий.
Вадим и Стас, ушедшие вперед шагов на пятьдесят, вздрогнули и переглянулись.
— Игорек!
Они побежали назад, ломая кусты, и остановились, как вкопанные. Их приятель висел на дереве вниз головой, багровый, хрипя, медленно раскачиваясь. К стволу дерева на уровне глаз был воткнут охотничий нож. На лезвии, насаженный, трепетал тетрадный листок в клеточку. Обычный листок, вырванный из школьной тетради. Вадим трясущейся рукой выдернул нож, листок развернул. Аккуратный, ровный почерк, как будто писал учитель, привыкший выводить каждую букву четко, чтобы детям было видно с последней парты. «Суд начался. Подсудимый номер один».
— Что за бред? — прошептал Вадим. Голос у него сел.
— Кто это? — Стас стоял спиной к дереву, держа ружье наперевес и глядя в чащу.
Племянник генерала. Самбист с первым разрядом, привыкший бояться только тогда, когда сам решал бояться. Сейчас был белее мела.
— Это не браконьеры.