— А кто? Посмотри на узел— Стас кивнул на петлю, державшую Игоря. — Это эшафотный узел. Так вешали предателей в войну.
Сверху застонал Игорь.
— Снимите меня. Больно. Кровь в голову.
Они бросились к нему, пытаясь перерезать трос. Но трос был толстым, плетеным. Перочинный нож Вадима только царапал металл. Нужно было лезть на дерево и рубить ветку.
— Стой! — вдруг резко сказал Стас.
Затвор лязгнул. Они замерли. Звук был отчетливым, металлическим. Именно тем звуком, который в лесу нельзя перепутать ни с чем. Кто-то перезаряжал оружие.
— Выходи! — заорал Вадим, и голос его сорвался на визг. — Я тебя уничтожу! Ты знаешь, кто мой отец! Выходи, слышишь?
Ответом было только эхо его собственного крика и далекий, еще тихий раскат грома. Гроза шла с запада.
В сорока метрах от них, укрытая папоротником, лежала Нина Петровна и смотрела в прицел на перекошенное лицо Вадима. Она видела все. Как он орет, как бегают его глаза, как на модных джинсах медленно расплывается темное пятно. «Кричи, кричи!» — думала она. «Громче!» Лена тоже кричала, тоже звала на помощь, только ей некому было отвечать. Она плавно перевела прицел. Не на голову, не на сердце. На ружье. Бельгийский карабин с оптикой в руках Вадима был единственным, что могло ей реально угрожать.
Нина сделала вдох, выдох, задержала дыхание в паузе между ударами сердца. Палец лег на спуск. Выстрел в летнем лесу прозвучал, как пушечный удар. Пуля ударила точно в ствольную коробку. Карабин разлетелся на куски. Осколки металла полоснули Вадима по щеке. Он упал на колени, закрывая голову руками. Воя. Сначала от боли, потом просто от ужаса, когда понял, что еще жив. Он был жив. Он был просто разоружен.
Стас упал на живот, выставил двустволку в сторону выстрела и дал дуплет картечью. Не прицельно, куда-то в кусты, лишь бы ответить, лишь бы дать себе иллюзию, что он что-то делает. Картечь срезала верхушки папоротников, осыпала землю зеленой трухой. Тишина. Потом первая капля дождя упала на щеку Стасу. Тяжелая, холодная. Потом еще одна. И еще. И небо обрушилось вниз сразу всем своим запасом воды. Стеной, шумом, ветром. Видимость упала до десяти метров. Деревья стали серыми призраками. Шум дождя заглушал все. Они кое-как сняли Игоря с дерева. Вадим вскарабкался на нижнюю ветку и распилил сук. Стокилограммовое тело рухнуло вниз, и хорошо, что Стас успел подставить руки, иначе бы череп. Игорь лежал на земле, стонал и не мог встать. Нога не работала совсем.
— Надо идти, — сказал Стас. — Тащи его.
— Куда идти? — Вадим дрожал всем телом. — Там кто-то стреляет.
— Если мы останемся здесь, нас найдут утром, как тех кабанов. Вставай.
Они двинулись. Вадим тащил Игоря, подхватив подмышки. Стас шел сзади с ружьем, которое теперь было пустым. Оба заряда он потратил на кусты. Дождь не прекращался. Молнии разрезали небо, и в их вспышках лес казался декорацией к страшному сну.
Нина шла параллельно им. Чуть в стороне, чуть позади. Она не торопилась. Лес был ее. Она знала здесь каждую кочку, каждое болотце, каждый упавший ствол. Они шли наугад. Она шла туда, куда нужно. Она начала работать лесом. Шорох слева. Она переступала по сухим листьям, давая им слышать звук. Треск ветки справа. Она отламывала сучок и бросала в кусты. Они останавливались, выставив ружье, крутились на месте. Потом шли дальше. Потом снова шорох, треск. Их нервы были уже как перетянутые струны. Стас не выдержал первым.
— Там кто-то есть, — сказал он резко. — Я пойду проверю.
— Стас, не надо!
Но он уже нырнул в кусты, держа ружье на изготовку. Шел быстро, зло, как человек, который устал бояться и решил переключиться на злость. Это легче. Он слышал, как кто-то уходит вправо. Треск, шорох. Туда. Он выбежал на небольшую поляну. Луна пробилась сквозь тучи и осветила поляну. В центре стояла фигура. Спиной к нему, в плаще, с опущенными плечами. Маленькая, неподвижная.
— Ага! — торжествующе ревкнул Стас.
Он не стал стрелять сразу. Зачем тратить последний заряд, если можно подойти, ударить прикладом, повалить? Он бросился к фигуре тремя огромными прыжками, уже занося приклад для удара. Приклад опустился на плечо фигуры и прошел насквозь. Под плащом не было ничего. Старая ватная телогрейка, набитая сеном, насаженная на кривой сук. Чучело. Обычное огородное чучело, которое Нина Петровна притащила из своего сарая еще ночью и установила здесь на рассвете.
Стас по инерции пролетел вперед, потерял равновесие и шагнул на что-то, что выглядело как твердая земля, но оказалось настилом из веток, прикрывавших яму. Под ногами исчезло. Он успел выставить руки, но падение было жестким — три метра вниз по стенкам из скользкой жирной глины. Удар едва не выбил из него весь воздух разом. Зауэр вылетел из рук, ударился о стену и выстрелил. Последний заряд картечи ушел в небо, срезав ветку над ямой. Стас скорчился на дне, хватая ртом воздух, как рыба на берегу. Боль в ребрах была такая, что он не мог говорить, только дышал мелко и часто. Потом попробовал встать. Ноги скользили по глине, стены были отвесными, мокрыми, без единого выступа. Без посторонней помощи отсюда не выбраться, это он понял сразу.
— Эй! — закричал он, запрокинув голову к черному квадрату неба над головой. — Кто-нибудь, помогите!
И небо закрыло тень. Нина Петровна присела на корточках у края ямы. Щелкнул шахтерский фонарь. Луч бил прямо в лицо Стасу, и он зажмурился, прикрываясь рукой.
— Ты! — прохрепел он, когда глаза привыкли. — Ты, старуха, ты пожалеешь об этом. Мой дядя тебя в порошок сотрет, ты понимаешь?
— Твой дядя далеко, — спокойно ответила Нина. — А я здесь.
Она уселась поудобнее на краю ямы, свесив ноги в резиновых сапогах и положила винтовку поперек колен. Не целилась. Просто держала рядом, как держит инструмент, который может понадобиться.
— Знаешь, Стасик, — сказала она почти по-домашнему, ровным голосом, каким рассказывают что-то давно известное, — на фронте мы в таких ямах пленных держали. Немцев. Они тоже сначала кричали, грозились фюрером, Берлином, всей мощью Рейха, а через двое суток плакали и просили воды. Просто воды. Ничего больше.
— Вытащи меня, — сказал Стас. Голос у него уже не был твердым.
— Леночка тоже просила, — ответила Нина. — Когда вы ее в машину тащили.
Тишина.
— Я замерзну здесь. Я заболею.
Стас прижался спиной к глиняной стене. Спесь, которая была в нем всю жизнь, выкормленная дядиными погонами, самбо и привычкой, что последнее слово всегда за ним, начала уходить. Медленно, как вода сквозь глину, но уходила.
— Что тебе нужно?
— Мне нужна правда, — сказала Нина. — Потом я приду за тобой. Сиди тихо. Попытаешься вылезти, перебью пальцы. Обещаю.
Она встала, забрала фонарь и ушла. Стас остался в полной темноте. Тишина в яме была абсолютной, такой, какой не бывает ни в городе, ни в комнате. Только капли дождя падали сверху, и глина медленно намокала под ним. Он не сразу понял, что плачет, просто в какой-то момент обнаружил, что у него мокрое лицо, и это был не дождь. Стас, племянник генерала, первый разряд по самбо, хозяин жизни, сидел на дне ямы и плакал. Горько, по-настоящему, как ребенок.
Нина Петровна возвращалась к дороге. Три позиции закрыты. Игорь сломан, обездвижен. Стас в яме. Вадим где-то на дороге с Игорем, без оружия, в панике. Она шла без спешки. Когда она вышла на дорогу, Вадим сидел на земле рядом с Игорем, промокший насквозь, грязный, с разбитой щекой, на которой засохшая кровь смешалась с дождем. Он обнимал колени руками и раскачивался. Не из-за боли, просто так, как раскачиваются люди, у которых кончился ресурс. Ружье валялось в стороне. Луч фонаря упал на него. Вадим вскинул голову. Увидел Нину, маленькую старушку, в мокром камуфляжном плаще, с винтовкой в руках, с лицом, вымазанным сажей, и не сказал ничего. Просто смотрел, потому что слова кончились.
— Вставай, — сказала Нина. — Возьми его и тащи за мной.
— Куда? — прошептал Вадим.
— Домой. К моему дому.
Он встал, подхватил Игоря под мышки, пошел, куда показала. Они дошли до ямы. Нина бросила вниз веревку. Стас, увидев ее, вцепился в нее обеими руками и с трудом, скользя и матерясь сквозь зубы, выкарабкался наверх. Встал, посмотрел на Нину, потом на Вадима, потом опустил глаза. Нина связала их одной веревкой, всех троих. Руки за спину, петля на шею следующему. Узел был такой, что дернешься резко, затянется на горле у товарища.
— Шагом марш! — скомандовала она. — К дому! Не спешить! Не разговаривать!
Эта процессия двинулась через ночной лес. Впереди шли трое, Вадим тащил Игоря, который кое-как прыгал на одной ноге, Стас шел последним, связанный с ними одной веревкой. Все трое молчали. Дождь уже почти прекратился, только капало с ветвей, и лес после грозы пах остро и свежо, мокрой землей, хвоей, грибами. Красивый запах, совсем не подходящий к тому, что происходило. Сзади шла Нина Петровна, маленькая, мокрая, в старом камуфляже. Она шла ровно, без усилий, как человек, которому это дело привычно. Тень ее в лунном свете, который, наконец, пробился сквозь расходящиеся тучи, ложилась длинной полосой на мокрую траву. Дубовая дверь подвала закрылась за ними с тяжелым звуком. Засов, кованый, старый, сделанный дедом еще до войны, лег в гнездо с глухим стуком. Наступила тишина.
В подвале было темно и сыро. Пахло плесенью, квашеной капустой и картошкой. Этот запах, знакомый любому советскому человеку, здесь казался чужим и страшным. Тусклая лампочка на 40 ватт свисала с потолка на шнуре и давала желтый болезненный свет, который не столько освещал, сколько делал тени гуще. На полках вдоль стен стояли банки – огурцы, помидоры, компоты, варенье из клубники, которую Нина Петровна собирала руками в своем огороде. Стеклянные ряды смотрели на пленников, как немые свидетели. Игорь лежал в углу на мешках с картошкой. Он уже не стонал, просто смотрел в потолок пустым взглядом и баюкал руку, которую вывихнул при падении. Вадим и Стас сидели у стены, привязанные к деревянным опорным столбам. Нина вязала крепко, узлы держали так, что любая попытка освободиться только затягивала их туже.
— Что она с нами сделает? – прошептал Вадим. Губы у него распухли от осколков карабина, голос был чужим.
— Убьет? – тихо ответил Стас. Он смотрел на дверь. — Она ненормальная, контуженная. Ты видел ее глаза? Там пусто!
Засов лязгнул. Оба вжались в столбы. Дверь открылась, и по деревянным ступеням спустилась Нина Петровна. Без винтовки. Здесь, в тесном подвале, она была не нужна. В руках она держала табурет и старый кассетный магнитофон. «Весна», модель 306. «Советский», с потертыми клавишами. Она поставила табурет в центре подвала, прямо напротив привязанных. Магнитофон поставила на ящик с морковью, нажала кнопку. Тихое шипение пустой пленки заполнило подвал. Нина расправила складки на юбке и села. Прямо, как всегда.
— Судебное заседание продолжается, — сказала она спокойно.
— Нина Петровна, — начал Вадим. Голос его сорвался. Но он продолжал быстро, торопливо, как говорят, когда пытаются успеть сказать что-то важное. — Тетя Нина, папа заплатит все, что скажете. Десять тысяч. Двадцать. Хотите? Волгу вам оформим. Хотите? Квартиру в Москве, на Тверской, трехкомнатную. Только отпустите. Мы никому ничего не скажем. Клянусь.
Нина смотрела на него с легким, почти научным интересом.
— Квартиру, — повторила она. — У меня есть дом, мне хватает.
— Тогда лечение, — вмешался Стас. Он пытался говорить твердо, по-деловому, как привык разговаривать с людьми, от которых что-то нужно. — В спецполиклинику вас оформим. В четвертое управление. Там лучшие врачи в стране. Санаторий в Крыму каждый год. Вам же здоровье нужно. Вы не молодой человек.
Нина горько усмехнулась. Первый раз за все это время на ее лице появилось что-то живое. Не злость, не торжество, а просто боль. Самая обычная.
— Мне нужно одно, — сказала она тихо, — чтобы моя Лена сейчас открыла эту дверь и вошла. Вы можете это устроить. У папы вашего есть связи в небесной канцелярии?
Молчание. Только капает конденсат с трубы под потолком. Кап, кап, кап.
— Нет, — продолжила Нина. — Значит, торговли не будет. Говорить будем о деле.
Она кивнула на магнитофон.
— Эта машина пишет каждое ваше слово. Я хочу знать правду. Не ту, что написал продажный судмедэксперт. Не ту, что придумали ваши отцы. Я хочу знать, что произошло на том озере. Кто начал? Что она говорила? Как она умирала, кто ее вез, кто выбросил. Все!
Парни переглянулись.
— Мы не убивали, — прохрипел Стас. — Это был несчастный случай. Она сама упала в воду. Мы испугались и уехали.
Нина Петровна встала. Медленно, с кряхтением: суставы по утрам болели всегда. Подошла к старому деревянному ящику с инструментами, порылась там. Звякнуло железо. Когда она повернулась, в руках у нее была трехлитровая банка с мутноватой жидкостью и коробок спичек.
— Знаете, что это? — она покачала банку. — Керосин. У меня лампа стоит на случай, когда свет отключают. Бывает такое в поселке.
Она откинула крышку. Резкий тяжелый запах разлился по подвалу, забивая все остальное.
— В 43-м году под Смоленском немцы сожгли деревню, где жил мой брат. Всех согнали в сарай и подожгли. Я видела это пепелище. Я помню, как это выглядит.
Она поставила банку на ящик с морковью, рядом с магнитофоном.
— Этот подвал деревянный, — сказала она. — Балки сухие, горит хорошо.
Игорь из своего угла издал звук, который трудно описать словами. Не крик и не стон, а что-то среднее, звук человека, у которого страх, наконец, перевалил через тот предел, за которым уже не работает самообладание.
— Я скажу, — выдавил он. — Я все скажу.
Стас резко повернул голову.
— Заткнись!
— Нет! — Игорь смотрел на Нину. Глаза у него были красными, опухшими, и в них не было больше ни спеси, ни равнодушия, ничего, кроме страха и чего-то еще, что может быть называется стыдом. — Я скажу. Это Вадим начал. На озере. Мы ее увидели, когда купалась. Вадим сказал «пойдем познакомимся», а потом...
Стас рванулся к нему, насколько позволяли веревки, и веревка на горле Вадима затянулась. Вадим закашлялся, выгнулся.
— Стас! — просипел он. — Стой! Стой! Задушишь!
Стас откинулся назад. Дышал тяжело, смотрел в пол. Нина Петровна снова нажала на кнопку магнитофона. Тот, который она выключила на время этой сцены, снова зашипел пленкой.
— Продолжайте, — сказала она, — у нас есть время.
То, что говорилось в том подвале в ту ночь, не нужно пересказывать подробно. Некоторые слова не должны повторяться дважды. Достаточно сказать, что пленка крутилась долго. Сначала говорил Игорь, торопливо, сбиваясь, с плачем. Потом Вадим, тихо, глядя в пол, без единой попытки оправдаться. Стас молчал дольше всех, но в конце концов и он заговорил. Медленно, тяжело, как человек, который поднимает что-то очень тяжелое.
Нина слушала. Она не перебивала, не кричала, не плакала. Сидела на табурете прямо, сложив руки на коленях, и слушала. Со спокойствием человека, который давно приготовился услышать самое страшное и теперь просто исполнял то, что должен был исполнить. Когда пленка закончилась, она встала.
— Хорошо, — сказала она, — этого достаточно.
— Что вы теперь сделаете? — спросил Вадим. Голос у него был пустым.
— Это не ваше дело.
Она взяла магнитофон, поднялась по ступеням и вышла из подвала, задвинув засов снаружи.
Наверху, в доме, она поставила магнитофон на стол, достала из ящика комода чистый конверт и лист бумаги. Написала аккуратным ровным почерком адрес не местного отделения милиции, которое было в кармане у Решетниковых и Семеновых, не районного прокурора, который наверняка тоже был знаком с нужными людьми. Она написала адрес Республиканской прокуратуры. Того самого уровня, куда звонок замминистра уже не доходил так легко.
Письмо было коротким. В нем она изложила все. Дату, место, имена, обстоятельства, официальное заключение судмедэксперта, имя участкового Семенова, имя человека в сером костюме, который приходил к ней с угрозами. И в конце написала: «Запись признания прилагается. Оригинал пленки будет передан лично». У нее был человек, которому она доверяла. Старый фронтовой товарищ, Петр Алексеевич, который жил в Москве и работал когда-то в военной прокуратуре. Они не виделись лет десять, но она знала. Он не изменился. Таких людей война делала навсегда.
Она позвонила ему в четыре утра. Он взял трубку после второго гудка, как будто не спал.
— Петровна, — сказал он, узнав голос. — Случилось?
— Случилось, Петя, — ответила она. — Приедешь?
— Утренней электричкой.
Она положила трубку и вернулась к окну. За стеклом светало, медленно, неохотно, как всегда светает после грозы. Небо из черного становилось темно-синим, потом серым, потом по краю горизонта пошла полоса бледного золота. Лес за поселком стоял тихий, умытый, свежий. Нина Петровна смотрела на этот рассвет и думала о Лене. О том, как та любила раннее утро. Вставала раньше всех, шла босиком по мокрой от росы траве, говорила, что это самое лучшее ощущение на свете. О том, как она пела вполголоса, поливая грядки. О том, как однажды спросила бабушку, «Ты на войне боялась?» И Нина ответила честно, боялась, но делала, что должна. Леночка тогда помолчала и сказала:
— Наверное, это и есть смелость. Делать, что должна, даже когда страшно.
Умная была девочка.
Петр Алексеевич приехал в восемь утра. Вошел, увидел Нину, посмотрел на нее внимательно. Так смотрят люди, прошедшие одно и то же, и умеющие читать друг друга без слов.
— Покажи, — сказал он.
Она показала — письмо, пленку. Рассказала все, от начала до конца, коротко и точно, без лишних слов, как докладывают обстановку командиру. Петр Алексеевич слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал, глядя на пленку в его руках.
— Ты понимаешь, что тебе за это будет? — спросил он, наконец.
— Понимаю.
— И все равно?
— Петя, — сказала Нина. — Они убили мою Лену. Им сказали «молодцы» и отпустили. Если я пройду мимо этого, зачем я тогда тридцать четыре раза нажимала на спуск? Ради чего? Чтобы вот эти выросли и делали с нашими девочками все, что хотят?
Петр Алексеевич кивнул. Встал. Спрятал пленку во внутренний карман пиджака.
— Я займусь этим, — сказал он. — Но сначала те трое. Где они?
— В подвале.
Он посмотрел на нее. Потом усмехнулся, невесело, но с уважением.
— Живые?
— Живые, целые, только напуганы.
— Это хорошо. Мертвые мне не нужны. Живые с записью нужны.
Он вышел во двор, открыл засов подвала. Встал у входа, посмотрел сверху вниз на трех помятых, грязных, испуганных парней, лежавших на полу.
— Вставайте, — сказал он спокойно. — Вас ждет долгая и серьезная беседа.
Машина с московскими номерами приехала к полудню. Не милицейская, в ней сидели люди в штатском, но с такими лицами, которые говорили яснее любых удостоверений. Вадима, Стаса и Игоря вывели из подвала и посадили в машину. Никто из них не пытался угрожать или торговаться. Игорь просто плакал. Вадим смотрел прямо перед собой, с видом человека, у которого внутри все выключилось. Стас, выходя, остановился у крыльца и обернулся к Нине Петровне, которая стояла в дверях. Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— Я не знал, что она умрет, — сказал он. Голос был совершенно тихим. — Я хочу, чтобы вы знали. Я не думал, что так получится.
Нина ничего не ответила, только смотрела. Машина уехала. Дело получило ход. Не сразу и не без труда, потому что папа замминистра, конечно, звонил и требовал. И дядя генерал тоже звонил. Но пленка была конкретной. Слова на ней были произнесены добровольно и четко, и человек, которому Петр Алексеевич передал дело, был из той породы людей, которых в советской системе тоже хватало. Людей, которые понимали, что система держится не только на связях, но и на том, чтобы иногда система работала.
***
Судебный процесс был закрытым. Приговор не расстрельным, как мог бы быть в другое время, но и не условный срок, как рассчитывали отцы. Каждый из троих получил реальный срок. Вадим больше всех. Нина Петровна пришла на последнее заседание, сидела в зале тихо, в первом ряду, в чистом платке и темном платье. Когда зачитывали приговор, она не плакала и не торжествовала, просто слушала, так, как слушают то, что должно было быть произнесено и, наконец, произнесено. После суда она шла домой пешком через поселок, мимо высоких заборов, за которыми жили люди, телефонный звонок которых решал судьбы, мимо закрытых ворот дачи Решетниковых, теперь запертых и тихих, мимо кладбища, где под березой лежала ее Лена.
Она остановилась у могилы, постояла, положила на холмик ветку клубники с красными ягодами, прямо с грядки, теплую, пахучую, такую, какую Лена любила есть прямо из рук, закрыв глаза.
— Все, внученька, — сказала она тихо, — бабушка сделала, что должна была.
Потом повернулась и пошла домой. Впереди был вечер, и нужно было полить грядки. Давно не поливала, земля пересохла. И соседские дети сегодня приходили, просили клубнику. Она обещала. Жизнь продолжалась. Просто жизнь. Другая, без Лены, но продолжалась. Нина Петровна вернулась домой, сняла темное платье, надела рабочий халат и вышла в огород с лейкой. Вечернее солнце стояло низко, теплое и оранжевое, и длинные тени от яблонь ложились на грядки ровными полосами. Где-то за забором смеялись дети, птицы свистели в кустах сирени. Земля пахла так, как она всегда пахнет после полива: живо, остро, по-настоящему.