В очереди в поликлинике всегда есть время разглядывать людей. Напротив меня сидит женщина, моих примерно лет, с тяжелыми складками у рта и строгими глазами. Она с кем-то строго говорит по телефону, вероятно, с нерадивым подчиненным или зятем.
И вдруг я перестаю слышать слова. Я смотрю на ее тонкую, бледную шею с выбившимся седым завитком и… вижу маленькую девочку. Лет пяти. Она стоит в песочнице, вся перепачканная, в съехавших колготках, и отчаянно, навзрыд, ревет, у нее отобрали совочек. Глаза у той девочки такие же, как у этой строгой женщины сейчас, — широко распахнутые от несправедливости мира.
Я моргаю, и видение исчезает. Снова сидит солидная дама, отключает телефон, поправляет очки.
Это со мной случается постоянно. Стоит мне заговорить с кем-то — с продавщицей в магазине, с соседом, с таксистом — как я на секунду выпадаю из реальности и пытаюсь угадать: а каким ты был в детстве? Где прячется эта твоя детская суть?
Вот таксист, дядька лет сорока пяти, устало жалуется на пробки и цены на бензин. У него крупные, тяжелые руки на руле и небритая щетина. А я смотрю на его уши. Они у него почему-то смешные, оттопыренные. И я думаю: наверное, в первом классе его дразнили «Чебурашкой». И он, наверное, таскал в портфеле какую-нибудь железную машинку без колеса или мелкие камешки. Хмурый водитель, а затылок у него совсем мальчишеский, с вихрами.
Мне становится тепло от этой мысли. И когда он говорит: «Вы на углу выйдете?», я улыбаюсь и вижу, как он в детстве, насупившись, отдает свой самый вкусный леденец младшей сестре.
С моей соседкой с первого этажа, Ниной Сергеевной, мы иногда перекидываемся парой фраз. Она всегда недовольная, вечно бурчит на уборку в подъезде. А я смотрю, как она несет пакет с молоком и прижимает его к груди, словно плюшевого зайца. И всё. Картинка готова. Маленькая Нина, кудрявая, в ситцевом платьице, обнимает любимого истертого зайца с оторванным ухом, боясь, что мама отдаст его младшему брату.
Странное это чувство. Словно видишь человека насквозь, сквозь слои прожитых лет, морщин, обид и усталости. Продираешься сквозь эту взрослую кору к самому ядрышку — нежному, беззащитному.
Сегодня утром я смотрела на себя в зеркало. Красила губы перед выходом. И вдруг поймала себя на мысли: а какая я была маленькая? Вспомнила мамины руки, как она заплетала мне косички, туго, до слез. Вспомнила, как я любила пускать солнечных зайчиков и как боялась темноты в коридоре. Та девочка, которая живет во мне, она никуда не делась. Она просто спряталась. Выглядывает иногда, когда я сую нос в чужую жизнь.
Наверное, это и есть главный секрет, который я поняла к своим годам. В каждом взрослом, самом ворчливом или важном, все еще живет тот ребенок. Ребенок, который когда-то верил в чудеса, который плакал от боли и смеялся от счастья. Просто мы разучились его видеть.
И когда я с кем-то ссорюсь или обижаюсь, я теперь стараюсь вспомнить этого малыша. И сразу становится легче. Хочется не спорить, а пожалеть. Или хотя бы промолчать.
— Девушка, вы проходите? — спрашивают сзади.
Я вздрагиваю, возвращаясь в очередь в поликлинику. Какая же я девушка? Хотя… внутри, наверное, та самая, с косичками. Проходите, проходите, я задумалась.
