Продолжение. Начало тут
Итак, в 6 часов утра 6 марта 1953 г. по московскому времени стране было объявлено, что прощание с телом т. Сталина начнётся в 16:00 в Колонном зале Дома Союзов.
Естественно, многие москвичи и гости столицы не могли упустить такую возможность, как поучаствовать в таком мероприятии. А к ним стали присоединяться и жители области, и граждане из других городов, которые помчались на поездах в Москву.
Товарищ Сталин скончался, по официальным данным, в 21 час 50 минут 5 марта. А в 20 часов 5 марта начал свою работу Пленум ЦК КПСС, на котором принимались организационные решения. Очень серьезные изменения были внесены в состав Совета Министров. Главой правительства избрали Г.М. Маленкова. Сократили в два раза состав Политбюро и число секретарей ЦК. Товарища Сталина, который ещё был жив, оставили в составе Политбюро.
После закрытия Пленума, который продлился 40 минут, начала заседать комиссия по организации похорон (а Сталин-то, типа, ещё жив). Времени оставалось очень мало, но почти все вопросы были решены как надо. Одного только не учли, что будет такой наплыв желающих прийти и проститься с т. Сталиным. Около двух миллионов.
Вопрос решался по-старинке. Как с организацией праздничных демонстраций на 1 мая и 7 ноября. Организованные колонны школьников, студентов, промышленных предприятий, организаций науки и культуры собираются в установленном месте и двигаются по определенному маршруту к Дому Союзов.
Основной сбор организованных колонн должен был происходить у метро «Чистые пруды» и двигаться по Бульварному кольцу к ул. Большая Дмитровка, а по ней прямиком ко входу в Дом Союзов. С другой стороны Москвы другие организованные колонны должны были повернуть с Пушкинской площади налево на ул. Малую Дмитровку, потом по бульварному кольцу также выйти к ул. Большая Дмитровка.
Колонны двигались по тротуарам, которые были огорожены от вполне свободной проезжей части военными грузовиками. Вполне нормальное решение в целях сохранения общественного порядка. Грузовики охранялись военнослужащими дивизии им. Дзержинского. На улицах также был выведен весь гарнизон Московской Краснознаменной милиции. Наряд войск и милиции как на праздничных демонстрациях.
И организованные колонны школьников, студентов, служащих, рабочих пошли по указанным маршрутам к Б. Дмитровке. Вот только к ним стали присоединяться и неорганизованные москвичи и гости столицы, поездами начавшие приезжать из других городов.
Основная масса народа двигалась со стороны Трех вокзалов и Курского вокзала. По Сретенскому и Рождественскому бульварам они от метро «Чистые пруды» двинулись к Трубной площади.
Другая масса народа дошла до Пушкинской площади, попыталась прорвать конное и военное оцепление, но была повернута влево на Малую Дмитровку.
Игорь Борисович Каспэ (р. 1934), инженер-строитель
В число организованно направленных в Колонный зал я по неблагонадежности включен не был.
Но в общую колонну встать пришлось: не для того, чтобы продемонстрировать лояльность, а скорее по стадной привычке. До площади Маяковского я шел в окружении миитовцев, но, повернув на улице Горького, почему-то оказался в толпе совершенно незнакомых мне людей самого разного возраста. Многие были приезжими. Было солнечно, но очень холодно.У Музея революции нас встретил первый заслон — конная милиция. Толпа молча напирала. Всхрапывали, вежливо пятясь от людей, лошади. У одной, наконец, нервы не выдержали. Она прянула, потом, заржав, встала на дыбы. Образовалась брешь, в которую после того, как всадников разметало по сторонам, во всю ширину улицы хлынула толпа.
Люди бежали, падали, давили друг друга. В нескольких шагах впереди меня споткнулась и, упав, дико завизжала какая-то девушка. К счастью, несколько парней на ходу успели схватить ее за рукава, пóлы и даже, по-моему, за волосы и вынесли из-под ног бегущих сзади. Это было какое-то цунами из людей, топот которых помнится до сих пор…
У площади Пушкина улица была перегорожена грузовиками. В кузовах на мешках с песком стояли солдаты и сапогами отбивались от пытавшихся взобраться на борта.Каким-то чудом меня занесло в разбитую уже витрину магазина женской одежды (долго потом, проходя мимо, я смотрел на нее с чувством некоей благодарности). Стоя среди манекенов, я услышал странные звуки и не сразу понял — это скрежетала резина схваченных тормозами колес. Под напором толпы грузовики ползли юзом.Раздались вопли прижатых к машинам, кое-кого солдаты уже даже начали выдергивать наверх.
Но народ со стороны Белорусского вокзала все прибывал и прибывал.
Мне стало откровенно страшно: «Что я тут потерял, чего хочу?». Если я когда-нибудь в жизни совершал благоразумные поступки, то один из них сделал именно тогда — не помню как, но выбрался из витрины, потом из толпы и побежал домой, мимо покалеченных, по валявшимся на мостовой галошам, шапкам, очкам…
Ещё одна масса народа с северо-востока Москвы вышла к Китай-городу и повернула по Варварке на Красную площадь, чтобы пробраться через неё к Дому Союзов. Но от Красной площади их повернули обратно, и они двинулись вверх к Лубянской площади. На Лубянке проход на Театральный проезд был перекрыт. А тут ещё и подошла толпа по Мясницкой, которая от Курского вокзала шла к Театральному проезду.
На Лубянке в кузове грузовиков стояли Никита Хрущев и замминистра МВД Иван Серов. Они уговорили обе толпы идти по ул. Большая Лубянка к Бульварному кольцу, а оттуда к Трубной площади и далее к Большой Дмитровке. Народ двинул туда.
Ещё одна толпа с Арбата, Поварской, Большой Никитской решила пройти через Воздвиженку на Моховую, а оттуда вдоль Кремля к Дому Союзов. Но и там всё было перекрыто. Их завернули, сказали идти на Пушкинскую.
То есть центр Москвы был перекрыт по Тверской у Пушкинской площади, на Лубянке, на Варварке у Красной площади, на Моховой. Единственным маршрутом попасть в Дом Союзов посетителям был маршрут по бульварному кольцу к Б. Дмитровке.
А народу было около двух миллионов. В итоге две народные реки — одна со стороны Пушкинской площади — Малой Дмитровки — Страстного бульвара, а другая со стороны Сретенского бульвара — Рождественского бульвара — Трубной площади — Петровского бульвара подошли к узенькому горлышку Большой Дмитровки, ширина проезжей части которой две полосы, а узкий тротуар, по которому двигались колонны, был отгорожен еще и грузовиками.
Вот как раз об этом месте возле Генпрокуратуры есть воспоминания очевидца.
Людмила Ивановна Дашевская (р. 1930), химик
И мы дошли как раз до ворот генеральной прокуратуры, 15-й номер по Дмитровке — здесь давка была совершенно жуткая, и тогда мужчины взяли ее, повесили на решетку ворот и сказали: «Держись, бабуля! Держись и рук не разжимай». — «А как же я пройду?» — «Никак уж ты не пройдешь. Ты самое главное не упади, чтобы тебя не задавили».
И вот с этого места наш участок не сдвинулся ни на полметра.
От 32-го до 20-го номера мы шли с шести часов вечера до одиннадцати, до двенадцати. То есть не шли, а стояли на месте и давили друг друга. В это время, я знаю, мальчишки, ребята, молодые люди по крышам пробирались и еще на эту толпу сверху сваливались.
Мне почему-то стало очень неудобно идти, у меня стали заплетаться ноги, но я понимала, что это не в ногах дело. Ничего у меня не болело, но что-то не так. Но я не могла даже посмотреть на ноги. Я ничего не видела, ни вверх, ни вниз.
Мы все шли вдоль забора генеральной прокуратуры очень долго, и наконец мне показалось, что кто-то на меня дышит сверху, какой-то пар идет, я подняла глаза — это морда лошади.
Всадник мне говорит: «Девочка, куда ты попала, кто тебя пустил? Иди сюда под машиной пролезай и иди домой».
Я говорю: «А как же я дальше? Я дошла почти до Колонного зала».
Он отвечает: «Ты живой не дойдешь здесь». Я пролезла между машинами и, вся мятая и побитая, вышла как раз к Столешникову переулку. Там была чистота, пустота и стояли урны.
Я такая была изможденная, что чтобы придти в себя, села на одну из этих урн. Посидела я и обнаружила, что у меня практически оторван меховой воротник пальто и что на одном ботинке у меня надета чужая калоша — тогда женщины носили калоши с пустым каблуком, чтобы вставлять в них туфли. Как я могла в нее попасть? По-моему, если бы я специально хотела, то никак не сумела бы ее надеть.
А это народ уже входит в здание Дома Союзов со стороны Б.Дмитровки.
В итоге на Трубной площади возникла огромная человеческая пробка из двух встречных потоков. При этом люди не могли идти вперед, а сзади на них подпирали всё новые желающие попасть в Дом Союзов. При этом почти никто не пытался выйти за пределы пути следования по тротуару на совершенно свободную проезжую часть бульваров. Все хотели попасть к т. Сталину.
Давки образовывались и на Воздвиженке, и на Пушкинской площади, и у Красной площади, и на Лубянке. Но самая главная давка возникла именно на Трубной, где схлестнулись два встречных потока желающих попасть на Б. Дмитровку.
Во второй половине дня у Трубной площади скопилась масса людей,
которые пришли со стороны Рождественского и Сретенского бульваров. На
Сретенском стояла колонна грузовиков, причем стояла очень плотно,
буквально впритык. Выбраться на проезжую часть невозможно, а с другой
стороны — стена дома, так что деваться некуда. Но никто в тот момент еще не предполагал, что это может стать ловушкой. Люди шли дальше.
Среди вереницы людей, которая шла на Трубную, оказался студент
пятого курса исторического факультета МГУ Юрий Борко. Они с друзьями
оказались за оцеплением, отделенные от толпы военными грузовиками. Толпа к тому времени стала уже довольно плотной, в несколько рядов, из-за
этого двигалась медленно, почти стояла. Молодые люди решили не лезть в
толпу — она все равно не двигалась — и разошлись по домам.
На Рождественском бульваре началась давка: видно было, что там,
впереди, в низине колышется толпа. Со стороны Сретенского бульвара
подошли еще люди, поэтому вернуться назад было уже невозможно. Это
течение буквально подхватывало людей и несло вниз.
"Нам сказали, что в районе Трубной площади создается внешнее кольцо, перекрывающее все переулки, ведущие к площади. На реплику, что там полно солдат, инструктировавший нас человек явно не комсомольского возраста ответил, что военные решают свои задачи, они находятся на Трубной с утра, а нам необходимо остановить поток людей, стремящихся попасть туда. О том, что происходит на площади, он не сказал ни слова, но это и была самая важная информация: там произошло нечто такое, о чем представитель власти не хочет говорить. Умолчание — как знак беды; это чувство возникло мгновенно. Вслух, однако, никто ничего не сказал. Произнести то, о чем власть решила умолчать, было в те времена небезопасно. Стало понятно, что власти экстренно мобилизовали нас, так как ситуация вышла из-под контроля. Наш отряд быстрым шагом двинулся в путь и ближе к восьми вечера занял отведенное место. Это был узкий переулок, спускавшийся к Цветному бульвару.
Встретивший нас милицейский офицер предупредил, что надо встать плотно, в несколько рядов; стоящие сзади должны держать тех, кто впереди, потому что среди пытающейся прорваться толпы есть «криминальный элемент», и от них можно ожидать всякого. Толпа была многочисленной, но к ночи она уменьшилась, люди постарше ушли, осталась в основном шпана, изрядно подвыпившая и нахальная. Они разгонялись, пытаясь прорваться с ходу и все больше стервенея. Мы тоже «завелись», выхватывали наиболее наглых и швыряли их назад, где их подхватывали стоявшие сзади товарищи и препровождали в находившееся неподалеку отделение милиции.
Труднее всего было в первом ряду, и мы постоянно менялись местами. Где-то далеко за полночь шпана выдохлась, начала постепенно рассеиваться, и стало легче.
Еще вечером мы узнали, что там есть жертвы. Не помню, то ли проговорился милиционер, зауважавший нас и признавший за «своих», глядя, как мы управляемся с толпой, то ли случайный прохожий. За ночь нам сообщали об этом не один раз, хотя и без подробностей.
А вот ещё воспоминания другого очевидца тех событий.
Было, наверное, часов 11 вечера, или немного позже. Мне нужно было на
Кировскую, к центру, и я еле-еле перешел бульвар у Сретенских ворот,
потому что по бульвару шел сплошной поток людей вниз к Трубной площади.
Такой мрачный, безмолвный совершенно, темный, только слышен стук ботинок, сапог по асфальту. Такое грозное, зловещее шествие.
Люди шли упорно, упрямо, зло, я бы даже сказал. Причем, на что они
рассчитывали, я не знаю, потому что допуск мог открыться только утром — значит, они предполагали всю ночь там провести?
Милиции никакой не было видно, никаких рупоров. Поток перекрыл Сретенку и шел по бульварам совершенно никем не контролируемый, не организуемый, не сдерживаемый. В конце концов, это и привело к трагедии на Трубной
площади. Она ведь как бы в яме стоит — с одной стороны бульвар
спускается, и с другой стороны бульвар спускается. И когда с обеих
сторон люди наперлись в огромном количестве, при всей хваленой
сталинской организации милиция и войска МВД не сработали.
А это "наше всё" Евгений Александрович Евтушенко делится воспоминаниями. как в двадцать лет попытался увидеть т. Сталина.
«Живым Сталина практически никто не видел. Или только издалека, на
демонстрации. Телевидения тоже, практически, не было. Видели только в
хронике: перед каждым сеансом в кинотеатре шла хроника. Так мы видели
Сталина живым. Поэтому когда объявили, что доступ к телу Сталина открыт, то все сразу туда побежали. Все понимали, что будет давка. Но не
догадывались какая... Вот я побежал от 4-й Мещанской (это напротив
кинотеатра «Форум»), едва услышав по радио это известие... Ну и люди
вокруг бежали. Забыв про работу, бежали... Меня всегда спрашивают,
особенно за границей: «А при чем тут Чарли Чаплин?» Там, в фильме,
показан человек в котелке и гриме Чарли Чаплина. А я видел его. Это был,
видимо, клоун из цирка на Цветном бульваре, и он бежал, даже не отклеив
чаплинские усики. Там были лилипуты — и я их тоже в фильм поместил.
Почему я бежал? Я понял, что произошло какое-то уникальное событие. Вот: было чувство уникальности. Не могу сказать, что мною вела любовь к
Сталину. Но это не было и обычное любопытство. Я хотел видеть, что
происходит. И когда мы все туда попали, на Трубную площадь, с бульваров,
с двух сторон, начала надвигаться огромная толпа. А там Трубную от
продолжения Неглинки отделяли грузовики. И толпам, подошедшим со всех
трех сторон, надо было просачиваться в узкие проходы с двух сторон
площади между домами и этими грузовиками. Толпа прижимала к светофору, и только косточки хрустели...
Помню дом, где теперь театр-школа современной пьесы, — там на углу был светофор, на котором было насмерть распято несколько человек на моих глазах. Насмерть!
В каких-то местах приходилось просто поджимать ноги, потому что шли по мясу. Помню грузовик и офицера, которому передавали детей. Потому что и с детьми бежали... Детей там передавали по рукам, над толпой. Еще помню картину, которую мне не забыть никогда: трясущееся лицо офицера, которому погибающие люди кричали: «Уберите грузовики! Уберите грузовики!» То, что поставили грузовики, это было преступление. Ну, люди и трещали на этих углах грузовиков. И этот офицер чуть не плакал... И только отвечал: «Указания нет»... Вот это я запомнил. Указание было — поставить, а не убрать. И вот тогда я понял, что это значит — «указания нету». Несчастный человек!
Я там был инициатором одного дела, которое спасло очень многих людей. Не знаю почему, я крикнул людям, чтоб брались за руки, собирались в цепочки. В таких экстремальных ситуациях включается какой-то вид энергии, и мне пришла в голову мысль, чтоб люди, взявшись за руки, рассекали бы этот хаос на сегменты. Ибо водоворот толпы был неуправляем. Не потому, что люди нарочно топтали друг друга:
они просто ничего не могли поделать. А цепочки немного успокоили это
море... В фильме я хотел восстановить, как это было. Потому что
документалистов наших там не было. Там была одна иностранная
корреспондентка с фотоаппаратом, но его у нее отобрали — я это показал, — когда она снимала ту толпу, на Трубной. А Сталина я так и не увидел...»
А в 1990 г. на британские деньги он в качестве режиссера снимет фильм «Похороны Сталина».
А вот интересно, все жалуются, что стояли грузовики и не выпускали людей, грузовики убрать команды не было. А что было бы, если бы убрали грузовики, которые создавали коридор прохода? Да ведь вся эта миллионная толпа дико ломанулась бы по бульварам и переулкам к Дому Союзов, всё снося на своем пути. И сколько тогда было бы жертв?
А солдатам, что пришлось бы делать, чтобы остановить это народную стихию? Стрелять по толпе? Это же какое-то стихийное бедствие, массовый психоз произошёл у народа. Может и прав Лозница, что это было "массовое исступление, вглядываясь в которое ты не можешь ничего сказать, просто изумлен"?
Елена Владимировна Закс, (р. 1934), инженер-химик, переводчик, журналист
6 марта я решила посмотреть, как себя ведет толпа в такой день народной скорби — уже было известно, что огромные массы людей идут попрощаться с покойником, и город запружен.
Я понимала, что это историческое событие, мне как-то хотелось посмотреть его, закрепить в памяти. К сожалению, ты мало что видишь, историческое событие видно по телевизору или сверху. А если ты идешь в толпе, ничего кругом не видишь, то ты и не можешь его видеть, ты только в нем участвуешь, но видишь ты очень мало вокруг себя.Я не очень помню, в каком месте вошла в эту толпу, а дальше мы пошли по бульвару, который ведет от площади Пушкина мимо Трубной площади и вверх.
Толпа становилась все гуще и гуще, и потом тебя уже несло в этой толпе людей, ты уже не мог ничего сделать. Если бы ты захотел остановиться, ты бы не мог. А на мне было надето такое довольно широкое пальто с поясом, ярко-рыжего цвета, как кирпичное, и какая-то шапка.
И меня несло довольно близко к ограде, а вдоль ограды стояли военные. Это были люди из КГБ, потому что у них была другая шинель: не зеленая, а серо-голубая. И молодой человек, такой высокий, красивый, с породистым удлиненным лицом, как у немецкой овчарки и в белом шарфе, схватил меня за воротник и за хлястик, выдернул меня оттуда и выбросил за ограду.Он стоял в оцеплении, а мимо тела река людей. Еще не было ни жертв, ни раздавленных, просто ты не мог выйти уже из этого потока. Он меня выдернул оттуда, потому что во мне было довольно мало веса, я оказалась уже за оградой и укусила его за руку — рассердилась, что мне помещали наблюдать толпу.
Видимо, у меня были не очень крепкие зубы, чтобы прокусить перчатку — не думаю, что ему было больно.
Потом я каким-то образом мимо грузовиков и дворами уже ушла домой.В первые дни после похорон очень много говорили о людях, которые погибли там. Было чувство ужаса, потому что это были какие-то люди, которые жили мирно и вдруг оказались задавленные толпой, это было очень страшно.
На следующий день, 7 марта, с утра прощаться с вождем пришли иностранные делегации: руководство стран «народной демократии», из стран Запада был только один президент Финляндии Урхо Калева Кекконен (остальных может и не позвали. а зачем нам эти враги, они же тогда не были ещё "уважаемыми партнерами"), представители иностранных коммунистических и рабочих партий, Всемирного Совета Мира. Естественно, они проходили свободно со стороны Охотного ряда. Если через пару кварталов вверх по Тверской на Пушкинской было столпотворение, то тут пустынно и свободно.
Что ж, в этой «второй Ходынке» только т. Сталин и виноват. Ну ничего не поделаешь. Виноват только он. Он мертвый. Он уже не ответит.
Произошла эта трагедия 6 марта 1953 г. Наверное, в этот день пришла основная масса желающих. Потом город наполнился жуткими слухами о тысячах задавленных, и как-то всё успокоилось. Ни 7, ни 8 марта, когда продолжалось прощание с И.В. Сталиным, таких трагедий уже не было.
А похороны т. Сталина начались в 10 утра 9 марта. Там тоже было немало интересного. Но об этом в следующей части.
Продолжение следует.