Мама сегодня не пила
Ранее: Нелли нашлась у соседа Бориса Егоровича — она сама пришла к нему ночью, пока мать пила. Зинаида забрала дочь домой. Но вечером того же дня за стеной снова зазвенела бутылка. Клавдия Степановна написала в тетради одно слово: «Воронова».
***
Суббота началась с дождя.
Мелкого, упрямого, такого, что и зонт не спасает — просто везде становится мокро, и всё. Клавдия Степановна встала в половине седьмого, как обычно. Выглянула на балкон.
Велосипед стоял.
Зинаида не убрала его ни вчера, ни сегодня. Он промок, покрылся мелкими каплями, и красная краска на раме потемнела. В корзинке размок завтрак в газете — газета расползлась, хлеб с маслом превратился в кашу.
Клавдия смотрела на это минуту. Потом пошла одеваться.
***
Воронова не принимала по субботам. Это Клавдия знала. Но она также знала, где участковый живёт: дом восемь по Заречной, первый этаж, окна во двор. Они учились в одной школе, с разницей в двадцать лет, — и мать Татьяны, Нина Петровна, до сих пор иногда кивала Клавдии у магазина.
Идти было двенадцать минут. Клавдия шла под дождём без зонта, потому что второпях забыла его в прихожей и возвращаться не стала.
Она позвонила в дверь.
Открыла Воронова — в домашнем, с чашкой кофе, с влажными после душа волосами. Посмотрела на Клавдию. На мокрое пальто. На лицо.
— Заходите, — сказала она. Без удивления.
***
На кухне у Вороновой пахло кофе и горелыми тостами. На столе лежала раскрытая папка. Клавдия увидела её сразу — и имя на верхнем листе.
«Журавлёва З.А.»
— Садитесь, — сказала Воронова.
Клавдия села. Сняла пальто, повесила на спинку стула. Смотрела на папку.
— Вы уже знаете, — сказала она.
— Знаю. — Воронова отпила кофе. — Зинаида пришла ко мне в пятницу вечером. Сама. Пришла и сказала: дочь нашлась, но я хочу, чтобы вы знали, что произошло.
Клавдия молчала.
— Она сидела вот здесь, — Воронова кивнула на табурет, — и говорила минут сорок. Про мужа. Про завод. Про то, как начала пить после того, как его сократили, а потом он ушёл. Она сказала: я не знала, что Нелли слышит. Думала, она спит.
— Думала, — повторила Клавдия.
— Да. — Воронова закрыла папку. — Она не оправдывалась. Просто рассказывала.
За окном лил дождь. По стеклу ползли капли, сливались, пропадали.
— И что теперь? — спросила Клавдия.
Воронова помолчала.
— Есть комиссия по делам несовершеннолетних. Есть нарколог. Есть процедуры. — Она посмотрела на Клавдию. — Но процедуры работают, только если человек сам пришёл. Зинаида пришла.
— Это что-то меняет?
— Всё меняет. — Воронова встала, долила себе кофе. — Будете?
— Нет.
Она снова села. Потёрла висок.
— Клавдия Степановна. Я понимаю, что вы переживаете за девочку. Видно, что переживаете. Но здесь не детектив. Здесь семья, в которой что-то сломалось. Это не чинится за неделю.
— Я знаю, — сказала Клавдия.
— Я буду наблюдать. Приду к ним в понедельник. Адрес у меня есть.
Клавдия кивнула. Встала, надела мокрое пальто.
— Подождите, — сказала Воронова. — Вы зачем пришли? Если бы хотели сообщить — позвонили бы. Или подождали до понедельника.
Клавдия застегнула верхнюю пуговицу.
— Хотела убедиться, что вы не забудете.
Воронова смотрела на неё секунду. Потом чуть улыбнулась — первый раз за всё время.
— Не забуду.
***
Домой Клавдия шла другой дорогой. Через парк, мимо старой танцплощадки, заколоченной ещё в восемьдесят девятом. Дождь стал тише, почти перестал. Под ногами лежали мокрые листья, жёлтые и бурые, и пахло ими — так пахнет сентябрь, когда он наконец решает быть собой, а не притворяться летом.
Клавдия думала о Нелли.
Не о том, что будет, — об этом загадывать было рано. О том, что уже есть. Девочка в девять лет умеет уйти, когда становится невыносимо. Умеет выбрать дверь, за которой тихо. Умеет не плакать там, где плакать бесполезно.
Это плохие умения для ребёнка. Но они у неё есть. Значит, она не сломана.
Пока.
***
Во дворе Клавдия остановилась у велосипеда.
Постояла. Потом взяла из корзинки размокший свёрток с хлебом, бросила в мусорный бак у подъезда. Велосипед подняла, прислонила к стене под козырьком — так хоть не промокнет больше.
Входная дверь подъезда хлопнула.
— Клавдия Степановна.
Она обернулась.
На крыльце стояла Нелли. В школьном пальто, застёгнутом не на ту пуговицу. Косы заплетены — обе, с лентами. Синяя и розовая, как всегда. Смотрела на велосипед.
— Я убрала, — сказала Клавдия. — Под козырёк поставила, чтобы не мок.
Нелли кивнула.
Помолчали.
— Мама сегодня не пила, — сказала девочка. Не радостно и не с облегчением. Просто как факт.
— Хорошо, — сказала Клавдия.
— Она плакала утром. Долго. Потом приготовила кашу.
— Это тоже хорошо.
Нелли посмотрела на неё. Прямо, не по-детски.
— Вы думаете, так теперь будет?
Клавдия Степановна не стала говорить «да». Не стала говорить «не знаю». Она сказала:
— Я буду рядом. Это я могу обещать.
Нелли помолчала. Потом слезла с крыльца, подошла к велосипеду, потрогала руль. Металл был мокрый, но уже не такой холодный, как утром.
— Спасибо, — сказала она.
Непонятно за что. За велосипед, наверное. Или не за него.
Клавдия Степановна кивнула и пошла к подъезду.
***
Дома она сняла мокрое пальто, повесила на вешалку сушиться. Поставила чайник. Подошла к балкону, открыла дверь.
Двор был пустой и мокрый. Велосипед стоял под козырьком. Кошка Маруся куда-то исчезла — наверное, пережидала дождь у кого-то в подъезде.
Клавдия достала тетрадь. Открыла на той странице, где было написано одно слово «Воронова». Ниже дописала:
«Была у неё. Она знает. Придёт в понедельник.
Зинаида сама пришла. Это важно.
Нелли сегодня во дворе. Пальто застёгнуто не на ту пуговицу.»
Последнее — просто так. Не для дела. Для памяти.
Она закрыла тетрадь и убрала её в ящик.
Чайник закипел. Клавдия Степановна пошла на кухню, налила чай, положила два куска рафинада. Вышла на балкон с кружкой в обеих руках.
Было четверть восьмого утра.
Двор жил своим утренним ритмом. Дядя Миша из первого подъезда куда-то торопился с клеёнчатой сумкой. Лужи блестели. И велосипед Нелли стоял под козырьком — красный, с белой полоской, с пустой корзинкой.
Просто стоял. Никуда не пропал.
Клавдия Степановна сделала глоток чаю. Чай был горячий и сладкий.
На этот раз — не пресный.