Ленинград, февраль 1942 года. Квартира на улице Восстания. Акушерка Елена Васильевна Русакова стоит на коленях на ледяном полу. Свет — коптилка из гильзы снаряда. Роженица кричит — сначала тихо, потом всё тише, как будто у неё заканчиваются силы на звук. Елена Васильевна знает, что делать. Она делала это 200 раз. Руки не дрожат — от холода дрожать нельзя, надо работать.
Елена Васильевна Русакова работала акушеркой в блокадном Ленинграде на протяжении всех 872 дней блокады. Она вела точный список: имя ребёнка, дата, адрес, имя матери. Всего — 211 имён. Этот список хранится в Государственном архиве Санкт-Петербурга. Большинство детей из него умерли в первый год жизни.
Как работала акушерка в блокаду
В блокадном Ленинграде роддома работали — хотя слово «работали» здесь неточное. Они функционировали. Без отопления, с минимальными медикаментами, с персоналом, который сам едва держался на ногах от голода.
Русакова работала не в роддоме — она ходила по домам. Это было её решение, принятое осенью 1941-го, когда она увидела, что многие женщины не могут добраться до больницы — не хватает сил идти, страшно оставлять детей, которые уже есть дома, просто невозможно физически в условиях голода и холода пройти несколько кварталов.
Она приходила сама. Через сугробы, под обстрелами, в темноте. У неё был чёрный дерматиновый чемоданчик — там ножницы, два зажима, моток бинтов, флакон спирта. Один зажим был сломан с лета 1942-го, она его чинила верёвкой. Всё остальное — её руки и то, что удавалось найти на месте.
«Однажды пришла в квартиру на Литейном. Там не было воды — трубы замёрзли. Не было ничего. Я растопила снег в кастрюле над свечкой. На это ушло два часа. Ребёнок не ждал. Пришлось принимать без стерильной воды. Мальчик родился живой. Умер через три недели — пневмония. Матери я этого не говорила заранее. Зачем».
Зачем вести список
Русакова начала вести список в декабре 1941 года — первый блокадный декабрь, самый страшный по уровню голода и смертности. Она взяла обычную тетрадь в линейку с казённым штампом «Горздравотдел» и начала записывать.
Каждая запись: дата, имя ребёнка, адрес, имя матери. Иногда — одна строчка от руки: «Мать слаба очень». «Двойня, второй мёртвый». «Ребёнок мал очень, надежды мало».
На вопрос медицинского историка в 1978 году — зачем, кто обязал? — она отвечала просто:
«Никто не обязал. Я сама решила. Думала: кто-то будет искать. Родители, если выживут. Родственники. Они должны знать, что их ребёнок существовал. Что у него было имя. Что кто-то был рядом, когда он появился на свет. Это казалось мне важным — что не в одиночестве, что был кто-то».
Что значит «мать слаба очень»
Ленинград зимой 1941–1942 года — это голод, который трудно описать рационально. 125 граммов хлеба в день для иждивенцев. Беременные получали чуть больше — по карточке рабочей категории. Это примерно 250–300 граммов хлеба плюс что-то ещё, если удавалось найти.
Дистрофия у беременных была массовым явлением. Роды у истощённых женщин идут иначе — схватки слабее, сил меньше, риски выше. Русакова понимала это. И всё равно шла.
«Однажды у женщины не было сил тужиться. Совсем. Она говорила: я не могу. Я говорила: можешь. Она говорила: нет сил. Я говорила: я помогу. Мы справились. Девочка родилась живая. Хорошая девочка. Через полтора месяца умерла — кишечная инфекция. Мать пережила её на два месяца».
Дети, которые выживали: система наблюдения
Русакова не ограничивалась только принятием родов. Она возвращалась. Навещала детей, которых принимала — раз в одну-две недели, если могла физически дойти. Проверяла, смотрела. Иногда могла что-то сделать, иногда нет.
«Я понимала, что у большинства из них мало шансов. Слишком мало еды. Слишком холодно. Слишком слабые матери. Но пока я прихожу — они знают, что кто-то следит. Что кто-то знает их по имени. Иногда это важнее лекарств».
К весне 1943 года в списке было 150 имён. Напротив многих — маленький карандашный крестик. Потом зачёркнутый. Потом снова поставленный.
«Ставить крестик было невозможно. Не ставить — нечестно. В итоге я стала писать рядом дату. Просто дату. Дата рождения и дата смерти в одной строчке. Между ними иногда три недели. Иногда восемь месяцев. Иногда год с небольшим».
Мальчик, который спросил про суп
Во время одного из посещений — летом 1942-го, когда стало немного легче — Русакова принимала роды в квартире, где жила семья с двумя детьми постарше. Пока она работала, семилетний мальчик стоял в дверях и смотрел.
Когда всё закончилось и она мыла руки, он подошёл и спросил: «Это суп?» — показывая на кастрюлю с водой, в которой кипятились инструменты.
Она сказала: «Да, суп». Он сказал: «Хороший суп». И ушёл.
Об этом она написала в журнале на полях — не в основной записи, а отдельно, маленькими буквами: «Мальчик сказал: хороший суп. Это был кипяток с зажимами».
Чем она кормила детей при необходимости
Когда ребёнок рождался у матери без молока — что в условиях дистрофии было нередким, — Русакова оставляла смесь. Она готовила её сама: разведённый в воде толчёный жмых, иногда — слабый отвар из кожуры от картошки, если картошка была. Питательность этого была минимальной. Но что-то лучше, чем ничего.
«Я знала, что многие дети умрут. Я продолжала приходить. Не потому что думала, что спасу всех. Потому что если не прийти — умрут те, кого я могла бы спасти».
211 имён
К концу блокады в тетради было 211 имён. Из них, по подсчётам самой Русаковой, выжили около 70 человек.
«70 из 211. Я много раз считала это. 70 — это хорошо или плохо? Это одна треть. Две трети умерли. Но это тоже 70 человек, которые живы. Которых не было бы, если бы их никто не принял. Я не знаю, как это считать».
После войны она пыталась найти тех, кто выжил. Написала несколько писем. Ответили трое.
Одна девочка — Наташа Ильина, 1942 года рождения — написала ей в 1962 году. Разыскала через архив роддома, куда Русакова передала копии своих записей. В письме: «Вы меня приняли. Я хочу сказать вам спасибо». Они переписывались несколько лет. Наташа стала учительницей — математики, в средней школе в Ленинграде.
«Это, наверное, лучшее, что я слышала за всю свою жизнь. Не потому что меня поблагодарили. А потому что она жива и работает учительницей. Значит, что-то получилось».
Тетрадь в архиве
В 1978 году медицинский историк спросил её в конце интервью: что для неё было самым важным в том, что она вела этот список?
Долгая пауза.
«Я объясню. Ребёнок рождается. Он существует. Он настоящий человек. Потом он умирает через три недели. В документах — ничего. Нет записи о рождении, нет записи о смерти — в блокаду это часто было просто невозможно оформить официально. Как будто его не было. Мой список говорит: был. Вот дата, вот имя, вот мать. Был. Это важно».
Елена Васильевна Русакова умерла в 1981 году. Тетрадь со списком она передала в архив сама — в 1974-м, ещё при жизни. Архивист, принимавший её, спросил: «Хотите, чтобы их помнили?» Она ответила: «Нет. Я хочу, чтобы они существовали. В документе. Пока документ есть — они были».
Тетрадь хранится в фонде № 4850 Государственного архива Санкт-Петербурга.
Понравилась история?У прошлого еще много тайн, скрытых за стертыми строчками архивов. Если вы хотите знать, что на самом деле происходило за кулисами великих империй, и любите докапываться до сути — подписывайтесь на канал. Каждую неделю мы открываем новые белые пятна истории, о которых не расскажут в школе. Присоединяйтесь к расследованию!