На могильном камне Роберта Льюиса Стивенсона на острове Самоа, где он прожил последние годы и где его похоронили в 1894 году, выбито стихотворение — написанное им самим задолго до смерти.
Вот лежит, где он хотел,
Моряк, вернувшийся с моря,
Охотник, вернувшийся с горы.
Это кажется классически романтичным, почти банальным — пока не знаешь контекст. Стивенсон написал это стихотворение в тридцать с небольшим лет, в период тяжёлой болезни. Он думал, что умирает тогда. Не умер. Прожил ещё почти двадцать лет.
Когда он умер в сорок четыре года от кровоизлияния в мозг прямо за обеденным столом — слова уже были готовы. Он выбрал их сам.
Вот в чём особенность эпитафий писателей: они думают о последних словах профессионально. Слова — их инструмент. И некоторые из них распоряжаются этим инструментом даже после того, как уже не могут держать перо.
Бернард Шоу: ирония до последнего дыхания
Джордж Бернард Шоу прожил девяносто четыре года и большую часть из них посвятил тому, чтобы никто не принимал себя слишком серьёзно — включая его самого.
Свою эпитафию он написал заранее — и она представляет собой одну из самых коротких и точных автобиографических характеристик в истории литературы:
Я говорил вам, что я болен.
Это — всё. Никакого итога творчества, никакого обращения к потомкам. Просто констатация человека, который последние годы жаловался на здоровье — и которого никто не воспринимал всерьёз.
Реальная история этой фразы несколько сложнее: Шоу долго болел в последние годы жизни, несколько раз был на грани, и действительно говорил об этом всем вокруг. Вокруг отмахивались — он в девяносто лет оставался острее большинства людей в сорок. Эпитафия — финальный аргумент в старом споре.
При этом Шоу настаивал на кремации и рассеивании праха в саду — никакой могилы, никакого камня с этими словами. Фраза стала знаменитой без надгробия.
Уистен Хью Оден: поэт, заранее написавший себе отпевание
Уистен Оден — один из крупнейших англоязычных поэтов XX века — умер в Вене в 1973 году. На его похоронах читали его же стихи.
На его могиле в австрийском Кирхштеттене высечены строки из его поэмы «В память У. Б. Йейтса»:
В пустыне сердца
Позволь источнику исцелять,
Нашим глазам — почтить источник.
Это не шутка — Оден был человеком серьёзным, несмотря на всю свою эксцентричность. Но здесь есть тонкость: стихотворение, из которого взяты эти строки, написано о Йейтсе — другом поэте. Оден фактически выбрал для своей могилы слова, которые изначально были адресованы другому.
Это можно читать как скромность: я ставлю на свою могилу слова, написанные для кого-то большего, чем я. Но можно и иначе: я идентифицирую себя с тем, о чём думал, когда писал эти строки — с самой идеей поэта перед лицом смерти.
Поэты думают о таких вещах профессионально.
Дороти Паркер: остряк до гроба включительно
Дороти Паркер — американская поэтесса и критик, знаменитая своими убийственными остротами, — умерла в 1967 году. Её прах долгое время хранился в офисе юридической фирмы — потому что о захоронении никто не позаботился своевременно.
Когда наконец выбирали текст для урны, вспомнили, что ещё при жизни она сформулировала несколько вариантов:
Прошу прощения за пыль.
Или:
Эта была не её идея.
Оба варианта — настоящая Паркер: первый смешной в контексте смерти (прах — буквально пыль), второй горький (смерть никто не выбирает).
В итоге никакой эпитафии на урне нет — только имя и даты. Что, возможно, само по себе является шуткой: женщина, которую невозможно было заставить замолчать при жизни, молчит на могиле.
Прах Паркер в конечном счёте был передан в NAACP — организацию по защите прав афроамериканцев, которой она завещала всё своё имущество, — и захоронен в Балтиморе в 1988 году. Через двадцать один год после смерти.
На мемориальной доске всё-таки написали одну из её острот.
Джон Китс: самая грустная эпитафия в истории
Джон Китс умер в Риме в 1821 году — двадцати пяти лет от туберкулёза. Он знал, что умирает, и в последние месяцы жизни написал несколько писем, в которых прощался с друзьями и подводил итоги.
Эпитафию он выбрал сам. На его могиле на протестантском кладбище в Риме высечено:
Здесь лежит тот, чьё имя было написано на воде.
Никакого имени. Никаких дат. Только эта фраза.
Она означает то, что в ней написано: след на воде исчезает немедленно, не оставляя ничего. Китс был убеждён, что умирает никем — что его поэзия не имела значения, что его жизнь прошла бесследно.
Он ошибся в обе стороны: его имя оказалось написано не на воде, а в истории английской поэзии. «Ода к греческой урне», «Ода соловью», «Ламия» — всё это вошло в канон через несколько лет после его смерти.
Горькая ирония: самая пессимистичная эпитафия в литературной истории принадлежит поэту, которого потомки помнят лучше, чем он сам предполагал.
Уильям Батлер Йейтс: команда потомкам из могилы
Йейтс умер в 1939 году во Франции. Но похоронить себя он завещал в Слайго, на севере Ирландии — в том месте, где прошло его детство и которое питало всю его поэзию.
Перезахоронение состоялось в 1948 году. На надгробии в Драмклиффе высечены его собственные строки — последние из написанного им перед смертью:
Бросай холодный взор на жизнь, на смерть.
Всадник, мчись вперёд!
Это не прощание и не просьба о покое. Это команда — живым. Продолжайте. Не останавливайтесь.
Йейтс до конца оставался поэтом, который писал для живых, а не в утешение умершим. Последние слова — обращение вперёд, а не назад.
Могила в Драмклиффе стала местом паломничества для любителей поэзии. Туристы из разных стран приезжают специально, чтобы прочитать эти строки на камне.
Эзра Паунд: молчание как высказывание
Эзра Паунд — один из самых влиятельных и самых противоречивых поэтов XX века — умер в Венеции в 1972 году. Его отношения с Италией были сложными: именно здесь он жил в период, когда его взгляды привели к реальным последствиям, и именно сюда вернулся после долгих лет в американской психиатрической клинике.
На могиле Паунда на венецианском кладбище Сан-Микеле нет ни слова.
Только имя: EZRA POUND.
Для человека, который всю жизнь использовал слова как оружие и инструмент, молчание на надгробии — это выбор. Он мог написать что угодно. Не написал ничего.
Исследователи интерпретируют это по-разному. Одни видят здесь итоговое раскаяние — человек, переживший слишком много, не нашёл слов. Другие — эстетический жест: лаконизм как последнее высказывание. Третьи — просто усталость: к концу жизни Паунд почти не говорил.
Отсутствие текста — тоже текст. Иногда самый красноречивый.
Анри Картье-Брессон: фотограф, а не писатель, но...
Формально Картье-Брессон не писатель. Но история его надгробия слишком хороша, чтобы не упомянуть — особенно потому что она о словах.
На его могиле в Провансе высечена одна строчка — цитата из его собственного интервью:
Думай о том, что видишь.
Это принцип всей его фотографической жизни. Четыре слова. Ничего лишнего.
Когда человек всю жизнь работал с образами, а не со словами — и при этом нашёл для надгробия именно такую формулировку — это говорит что-то важное об отношениях между словом и образом.
Джонатан Свифт: ярость и покой
Джонатан Свифт — автор «Путешествий Гулливера» — был человеком, которого раздирало противоречие между желанием изменить мир и убеждённостью в его неисправимости.
Эпитафию он написал на латыни:
Hic depositum est corpus Ionathanis Swift... ubi saeva indignatio ulterius cor lacerare nequit.
В переводе: «Здесь покоится тело Джонатана Свифта... где свирепое негодование уже не может терзать его сердце».
Это — всё. Никаких достижений, никаких перечислений, никаких благодарностей. Только облегчение: больше не нужно злиться.
Ирландский поэт Уильям Батлер Йейтс — да, тот самый — перевёл эту латинскую надпись и назвал её «самой лучшей эпитафией, когда-либо написанной». Что человек Йейтса, воспевавший ярость жизни и призывавший бросать «холодный взор на смерть», нашёл величие именно в этой усталой фразе — само по себе говорит что-то важное.
Марк Твен: завещанный юмор
Марк Твен умер в 1910 году. На его надгробии в Эльмире, штат Нью-Йорк, написано просто его имя и даты — никакой эпитафии.
Но сам Твен оставил несколько заготовленных вариантов, которые ходят по биографическим источникам. Самый известный:
Он любил справедливость и ненавидел несправедливость — и это, по большому счёту, то же самое, что сказать о нём, что он был человеком.
Это Твен в лучшем виде: утверждение, которое звучит как комплимент, но при внимательном чтении оказывается наблюдением о том, что «любить справедливость» — не особое достижение, а просто быть человеком.
Что эпитафии говорят об авторах
Последние слова, выбранные самостоятельно, — это концентрат характера.
Шоу выбрал иронию, потому что ирония была его способом существовать. Китс выбрал горечь, потому что горечь была его состоянием в тот момент. Йейтс выбрал команду, потому что не умел говорить «прощай». Свифт выбрал облегчение, потому что жизнь его была слишком напряжённой.
В каждом случае — одна фраза, и в ней — человек целиком. Это, пожалуй, лучший аргумент в пользу краткости как литературного принципа. Когда у тебя есть только одна строчка — выбираешь самое важное.
Писатели делают это лучше других: они всю жизнь тренировались выбирать слова.
А вот вопрос, который я хочу задать напоследок: если бы вам нужно было написать собственную эпитафию прямо сейчас — что бы вы выбрали? Одну фразу, которая вас описывает лучше всего остального.