— Ты вообще думаешь, что делаешь?! — Галина Петровна загородила дверной проём обеими руками, как будто это могло остановить двух верзил с тележкой. — Это мой сервант! Мой! Тридцать лет стоит!
— Мам, мы договорились. — Дочь Ира обошла её сбоку, ткнула пальцем в телефон. — Смотри, вот переписка. Ты сама написала: забирайте диван и сервант.
— Я написала диван! Один диван!
— Мам, вот твои слова.
— Я не так имела в виду!
Один из грузчиков — тот, что пониже, с татуировкой якоря на шее, — вздохнул и опёрся на тележку. Второй достал телефон.
— Дамы, у нас следующий заказ через час.
— Никуда вы не едете! — Галина Петровна развернулась к ним. — Вы вообще кто такие? Кто вас сюда пустил?
— Я пустила, — сказала Ира. — Мы с Колей переезжаем, места нет, и ты сама говорила, что сервант рассохся.
— Рассохся — не значит выбросить на помойку!
— Не на помойку, к нам в гараж.
— В гараж?! — Галина Петровна смотрела на дочь так, словно та предложила отвезти сервант на Луну. — Зачем он в гараже?
— Там Коля инструменты сложит.
— Коля. Инструменты. — Мать медленно прошла к серванту, провела рукой по дверце. На полированном боку остался след от пальца. — Ты понимаешь, что здесь стоит? Вот этот бокал — свадебный, сорок лет. Вот эта вазочка — бабушкина, ещё с войны уцелела. А Коля будет класть сюда молотки.
— Вещи я заберу, мам.
— Да ты ничего не заберёшь! Ты всё потеряешь, как всегда! Помнишь, как ты потеряла мои серёжки? Золотые!
— Это было двадцать лет назад!
— И что?! Они до сих пор потеряны!
Грузчик с якорем кашлянул.
— Значит, мы забираем или нет?
— Нет! — сказала Галина Петровна.
— Да! — сказала Ира.
Оба грузчика переглянулись. Тот, что с телефоном, написал что-то и убрал его в карман.
— Мам, послушай. — Ира взяла мать за руку. — Диван уже не отдашь, он весь провалился. Сервант рассохся, ты сама не открываешь левую дверцу три года.
— Я открою.
— Когда?
Галина Петровна помолчала. Подошла к серванту, взялась за левую дверцу и потянула. Та дёрнулась, скрипнула и не открылась.
— Ну вот, — сказала Ира тихо.
— Она просто разбухла от влажности.
— Мам.
— Я в следующий раз открою!
— Ты так говоришь три года.
Галина Петровна отпустила дверцу и отошла к окну. За окном шёл мелкий дождь, соседский кот сидел под козырьком подъезда и смотрел на голубей с профессиональным равнодушием.
— Твой отец сам привёз этот сервант, — сказала она не оборачиваясь. — На «Газели» из Климовска. Два часа ехал.
Ира не ответила. Только убрала телефон в карман.
Грузчик с якорем тихонько откатил тележку обратно в коридор.
Диван вынесли без происшествий. Галина Петровна стояла в дверях комнаты и смотрела, как исчезает в проёме выцветший угол обивки. Диван был старый, пружина в левом боку торчала третий год, и она сама не раз говорила: вот бы его убрать. Но сейчас смотрела на пустое место у стены — светлый прямоугольник на обоях, будто след от чего-то, что не надо было трогать — и что-то сжалось где-то в районе рёбер.
— Чаю хотите? — спросила она грузчиков.
Те переглянулись.
— Нам бы сервант, — сказал якорь.
— Нет серванта. Передумала.
— Мам! — Ира вышла из кухни с кружкой. — Мы за ним и приехали!
— А я передумала. Имею право.
— Ты мне вчера сказала...
— Вчера думала одно, сегодня другое. Женщина имеет право на своё мнение.
Ира поставила кружку на подоконник с таким стуком, что вздрогнула сама.
— Мам. Мы наняли машину. Мы приехали из другого конца города. Коля отпросился с работы.
— Коля пусть работает, а не по чужим домам шастает.
— Это твой дом, не чужой!
— Вот именно! — Галина Петровна подняла палец. — Мой дом. Мои вещи. Мои решения.
Якорь достал телефон, набрал что-то, развернул экран к напарнику. Тот тихо хмыкнул.
— Дамы, мы подождём в машине.
Они вышли. Дверь за ними закрылась мягко, профессионально — люди, которые много работают с конфликтующими семьями, умеют закрывать двери так, чтобы не задеть ничьи чувства.
Мать и дочь остались вдвоём.
В комнате было тихо. На месте дивана — пустота. Сервант стоял на своём месте, чуть кривобокий, с рассохшейся левой дверцей и пыльным карнизом наверху.
— Ты понимаешь, — сказала Ира почти спокойно, — что я не враг тебе?
— Знаю.
— Тогда почему ты так делаешь?
Галина Петровна не ответила. Достала тряпку, которую непонятно откуда взяла — может, всё время держала в кармане халата, — и начала протирать дверцу серванта.
Коля появился в час дня. Позвонил в домофон, поднялся, вошёл, огляделся.
— Диван забрали?
— Да, — сказала Ира.
— Сервант?
— Нет.
Коля посмотрел на тёщу. Та стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле и не оборачивалась.
— Галина Петровна, — сказал он осторожно, — мы же договорились.
— Коля, ты борщ любишь?
— Что?
— Борщ. Люби-ишь?
— Ну... да.
— Садись тогда. Сейчас покормлю.
Ира схватила мужа за рукав.
— Нам не до борща, — прошипела она. — У нас машина внизу стоит.
— Машина подождёт. — Галина Петровна уже ставила тарелку. — Они там час сидят, я им сейчас тоже вынесу.
— Мама!
— Что — мама? Люди работают, проголодались небось.
— Они не голодные, они на работе!
— На работе не едят, что ли?
Коля тихо сел за стол. Он был умный человек и знал: с тёщей надо либо ждать, либо уходить. Промежуточных вариантов она не признавала.
Ира осталась стоять посреди кухни.
— Значит, вот как мы делаем. — Она скрестила руки. — Ты нас кормишь, тянешь время, а сервант остаётся.
— Сервант остаётся, — подтвердила Галина Петровна, разливая борщ. — А время я не тяну. Просто не дело отпускать людей голодными.
— Это их работа!
— Работа работой, а есть — отдельно.
Коля взял ложку. Ира посмотрела на него с такой яростью, что он на секунду положил ложку обратно.
— Попробуй, — сказала тёща.
Он попробовал.
— Хороший борщ.
— Мамин рецепт. Свёкла из огорода, не магазинная.
— Мама! — Ира треснула ладонью по столу. — Хватит! Или ты отдаёшь сервант, или мы уходим и больше не приезжаем за ним!
Галина Петровна поставила кастрюлю, вытерла руки, повернулась.
— Хорошо, — сказала она. — Забирайте.
Ира не сразу поняла.
— Что?
— Забирайте сервант. Раз так надо — забирайте.
В тишине было слышно, как Коля осторожно хлебает борщ.
Грузчики вернулись быстро. Ели бутерброды в машине, поэтому от борща вежливо отказались. Якорь оценил сервант взглядом профессионала — обошёл, пощупал угол, попробовал сдвинуть.
— Тяжёлый. Советский.
— Советский, — подтвердила Галина Петровна. — Из Климовска.
— Разберём или целиком?
— Как хотите.
Ира смотрела на мать. Та стояла у дверного косяка — прямо, руки сложены внизу. Лицо спокойное, почти каменное. Только пальцы чуть сжаты.
Грузчики начали выдвигать полки. Первая пошла легко, вторая — с хрустом. Из глубины серванта посыпалась старая труха, пожелтевшая салфетка.
— Осторожно, — сказала Галина Петровна.
— Всё нормально, — сказал якорь.
Третья полка не шла. Он потянул сильнее — и что-то звякнуло внутри.
— Там бокалы! — Галина Петровна шагнула вперёд.
— Мам, их же убрали!
— Нижний ряд не убрали! Я не успела!
Якорь остановился. Осторожно заглянул в нижний отсек — там в темноте стояли три хрустальных бокала, завёрнутых в старую газету.
— Доставайте, — сказал он напарнику.
Первый вышел целым. Второй тоже. Третий Галина Петровна взяла сама — не давая прикоснуться никому. Развернула газету медленно, как будто внутри могло оказаться что-то живое.
Бокал был цел. Тонкий, граненый, с волнистым ободком по краю.
— Свадебный, — сказала она. Не Ире. Просто в воздух.
Ира молчала.
— Мы с отцом из таких пили. Нас три пары было — одну разбила на первом году. Вторую твоя бабка разбила, мыла и уронила. Этот остался один.
Грузчики тихо возились с корпусом.
— Мам, — сказала Ира наконец. — Давай я его возьму. Он у меня будет стоять, не в гараже.
— Знаю, что не в гараже.
— Тогда давай я...
— Нет. — Галина Петровна завернула бокал обратно в газету. Газета была за май девяносто третьего года, заголовок про ваучеры. — Он здесь останется.
— Где — здесь? Серванта не будет.
— На полке останется. Вон там. — Мать кивнула в угол, где стояла этажерка с книгами. — Место найдётся.
Ира посмотрела на этажерку. Потом на мать. Потом снова на этажерку.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Сервант двинулся к выходу — боком, с трудом, задевая дверной косяк. Грузчики матерились вполголоса, профессионально и без злобы.
Галина Петровна не смотрела. Стояла у окна, держала бокал в руках и смотрела во двор.
Дождь кончился. Кот ушёл с козырька.
Когда машина уехала, Ира вернулась наверх. Галина Петровна мыла тарелки.
— Мам.
— Иди домой, Ирочка. Поздно уже.
— Не поздно, три часа.
— Ну и езжай. Коля небось устал.
Ира прислонилась к дверному косяку кухни.
— Ты на меня злишься?
— Нет.
— Точно?
Галина Петровна выключила воду. Взяла полотенце.
— Злость — это когда обидно. А мне не обидно. Мне просто... — Она помолчала, складывая полотенце ровно. — Пусто немного.
— Мы купим тебе новый шкаф.
— Не надо нового.
— Тогда полку. Нормальную, красивую.
— У меня есть этажерка.
Ира вздохнула. Подошла, обняла мать сзади — неловко, через полотенце.
— Пап его привёз, да?
— Да.
— Я помню. Я маленькая была, пряталась за ним в прятки.
Галина Петровна не ответила. Только накрыла дочкины руки своими — на секунду, не дольше.
— Иди, Ир. Езжай уже.
На этажерке, между Пикулем и старым телефонным справочником, стоял хрустальный бокал в газете за девяносто третий год. Никуда не делся. Никуда и не денется..