Казалось бы, сложно отрицать совершенно очевидно случившийся факт страшной трагедии — убийства тысяч невиновных людей. Но, увы, таких случаев история знает немало, но Нанкинская резня отличается и тут. Дело в том, что в определённый момент специалисты, даже с разными точками зрения, пришли к общему мнению о достоверности событий, но вот оказалось, что этого мало. Начнём самый скучный и самый важный текст этого дня.
Как ни парадоксально, но сама возможность многолетних споров была заложена в первые же месяцы после окончания войны. Когда Япония капитулировала в августе 1945 года, между объявлением о принятии Потсдамской декларации и прибытием оккупационных войск образовалась своего рода «зона молчания». За эти дни правительство, армия и министерства в спешке уничтожали документальные свидетельства. Сжигались не только секретные приказы и донесения из Нанкина, но и дипломатическая переписка, личные дневники солдат, фотографии. В результате ключевые японские архивные источники по Нанкинскому инциденту были утрачены на десятилетия, а для историков открылась возможность опираться преимущественно на материалы, собранные противоположной стороной — китайскими комиссиями, американскими дипломатами, европейскими миссионерами и иными свидетельствами.
Этим во многом объясняется, почему Токийский трибунал, начавший работу в 1946 году, сыграл в судьбе Нанкинского инцидента крайне специфическую роль. С одной стороны, именно он юридически закрепил факт массовых убийств и изнасилований в Нанкине, признав их преступлением против человечности. Приговор был вынесен на основании сотен свидетельств, включая показания китайских выживших и иных очевидцев. С другой стороны, сам формат трибунала — суд победителей над побеждёнными — сформировал в японском обществе устойчивую установку воспринимать любые обвинения как политически ангажированные. Оккупационная администрация США, начавшая было программу «перевоспитания» японцев через радио и газеты, довольно быстро охладела к этой идее с наступлением холодной войны. Нанкинский инцидент так и не стал в те годы общенациональным знанием, оставшись уделом узкого круга специалистов и участников событий.
В 1950-е и 1960-е годы японское общество стремительно менялось. Экономический рост, консолидация консервативных сил вокруг Либерально-демократической партии и формирование системы «1955 года» привели к своего рода консервативному консенсусу: о войне предпочитали говорить как о трагическом, но неизбежном периоде, а о военных преступлениях — либо умалчивать, либо трактовать их как эксцессы, свойственные любому конфликту. В это время из школьных учебников практически исчезли упоминания о Нанкине. Даже в исторических трудах события 1937–1938 годов описывались крайне скупо, а ссылки на свидетельства западных очевидцев часто сопровождались оговорками об их… недостоверном характере.
Однако параллельно происходил другой процесс — ветераны стали распространять реальную информацию о том, что происходило на фронте. Не в открытую, не целенаправленно, но народная память получила дополнительный источник.
Всё изменилось после выхода в свет в начале 1970-х годов книги «Путешествие по Китаю». Кацуити Хонда, журналист, вдохновлённый опытом освещения войны во Вьетнаме, впервые подробно и с использованием интервью с китайскими выжившими рассказал о зверствах японской армии на континенте именно для японского рынка. Для японского читателя книга стала настоящим шоком. Они знали о «другой» войне, где они сами были чуть ли не жертвой, а тут, оказывается: «Ганс, мы, что, злодеи?» (с)
Конечно, почти сразу последовала реакция.
В 1972 году в консервативном журнале началась публикация цикла статей под общим названием «Иллюзия „Нанкинской резни“». Автор избрал оригинальную тактику: он не отрицал сам факт присутствия японской армии в Нанкине, но сосредоточил критику на одном важном эпизоде — «состязании в убийстве ста человек», — который в названной ранее книге приводился как символ жестокости. Отрицатель утверждал, что эта история была приукрашена китайской пропагандой, а два японских офицера, якобы соревновавшихся в количестве убитых, стали жертвами несправедливого приговора. Это классика применения одного из типичнейших приёмов отрицателей всех мастей, манипуляторов: сосредоточиться на одной детали, доказать её недостоверность/спорность/тенденциозность и на этом основании поставить под сомнение всё событие в целом.
На ответ последовал свой ответ, и появились уже опровержения опровержений. Причём у исследователей, которые занимались серьёзным изучением резни, задача была крайне тяжёлая — нужно было не только придерживаться определённой линии, но и, фактически, создать сугубо научное изучение проблемы, которую замалчивало государство. И это в условиях жёсткого противодействия системы, у которой была достаточно простая задача — приуменьшить реальную проблему, чтобы на неё подействовал принцип «война всё спишет». Именно тогда сложилось разделение, которое впоследствии стали обозначать как противостояние «школы отрицания» и «школы исторического факта».
Если в 1970-е годы спор шёл преимущественно вокруг того, была ли резня вообще, то в следующем десятилетии риторика отрицания трансформировалась. Поскольку накопленные доказательства делали отрицание самого факта всё более трудным, на смену пришла «теория малого числа жертв». Её сторонники соглашались, что в Нанкине имели место эксцессы, но утверждали, что число погибших не превышало нескольких тысяч — в отличие от китайских оценок в 300 тысяч или выводов Токийского трибунала о 200 тысячах.
Эта позиция оказалась удобной для многих: она позволяла дистанцироваться и от радикального отрицания, и от признания полной ответственности. Спор переместился в область демографии и источниковедения: какова была численность населения Нанкина перед штурмом? сколько военнопленных могло быть уничтожено? можно ли доверять отчётам о захоронениях, составленным китайскими благотворительными организациями? На первый взгляд, это были сугубо академические вопросы, но за ними стояло стремление сузить временные и географические рамки события, исключив из рассмотрения и массовые убийства в окрестностях города, и уничтожение сдавшихся солдат, и систематический характер насилия, который не остановили военные власти.
Именно в 1980-е годы произошёл ключевой поворот в изучении темы. Группа исследователей, журналистов и юристов, объединившаяся в общество по изучению Нанкинского инцидента, развернула масштабную работу по сбору источников. Они не только перевели и опубликовали американские дипломатические документы, германские донесения и китайские свидетельства, но и сумели разыскать десятки дневников японских солдат, которые десятилетиями хранились в семейных архивах. Эти дневники, написанные на фронте или вскоре после возвращения, содержали прямые описания убийств пленных, грабежей, изнасилований. Их публикация произвела эффект разорвавшейся бомбы: отрицать свидетельства своих же соотечественников становилось всё сложнее.
В 1990-е годы, на фоне окончания холодной войны, смены правительства и приближения 50-летия окончания войны, в Японии возникла надежда на «преодоление прошлого». Впервые премьер-министр публично принёс извинения за агрессию. В парламенте обсуждалась резолюция о покаянии. В эти же годы были опубликованы многотомные сборники материалов по Нанкину, включая дневники командиров и рядовых, а также переведённые на японский язык свидетельства разных лиц.
К середине 1990-х годов академическое сообщество пришло к консенсусу: Нанкинский инцидент — исторический факт, его масштабы, характер и причины достаточно полно документированы. Итоговые монографии, вышедшие в авторитетных издательствах, подвели черту под многолетней дискуссией о том, «было или не было». Параллельно судебные процессы по учебникам истории подтвердили право авторов описывать эти события в школьных курсах. Казалось, спор исчерпан.
Однако именно в этот момент политическая динамика пошла в обратном направлении. Консервативные силы в парламенте, используя поддержку ветеранских организаций, синтоистских объединений и местных ассоциаций, сумели заблокировать принятие резолюции о покаянии. Вместо неё по инициативе снизу были приняты десятки резолюций префектуральных собраний, прославлявших павших воинов. Эта кампания стала возможной потому, что её организаторам удалось мобилизовать очень глубокие чувства: память о погибших родственниках, нежелание считать их «неправильными» солдатами, инстинктивное отторжение покаяния.
После провала парламентской резолюции отрицание Нанкинского инцидента превратилось в инструмент консолидации консервативного электората. Были созданы новые организации, поставившие целью «исправление» учебников истории. Их лидеры активно использовали тезис о том, что «токийский трибунальный взгляд на историю» навязан Японии извне и что подлинная цель «школы исторического факта» — воспитание у японцев чувства вины. Вокруг этих организаций выстроилась мощная медийная поддержка: крупные издательства начали выпускать книги отрицателей тысячами экземпляров, а их авторы — профессора университетов, а не «абы кто», — получили доступ на страницы газет и в эфир телевидения.
Изменение тактики было очевидным. Если в 1980-е отрицатели ещё пытались оперировать цифрами и архивными ссылками, то теперь акцент сместился на «разоблачение» фотографий и свидетельских показаний. Любое несоответствие в дате или детали объявлялось доказательством полной фальсификации. Особым объектом атак стали западные миссионеры и журналисты, которые в 1937–1938 годах оставались в Нанкине и фиксировали происходящее — про них я вам сегодня подробно рассказывал. Их обвиняли в том, что они были агентами китайской пропаганды.
Параллельно с публичной дискуссией развернулась борьба за пространство памяти. Выставки, посвящённые японскому милитаризму, подвергались давлению с требованием убрать материалы о Нанкине. В провинции отменялись показы фильмов о резне и множество подобных акций.
В начале 2000-х годов спор окончательно вышел за пределы академической среды. Даже несмотря на то, что «отрицатели» проиграли целый ряд судебных дел, общественное мнение формировалось не в пользу реальной, но неприятной истории. В 2007 году, к 70-летию событий, международное сообщество предприняло беспрецедентные усилия, чтобы напомнить о Нанкине. В США, Канаде, Европе, Китае и Корее прошли международные конференции, на которых историки из разных стран обсуждали пути примирения. В самой Японии эти события прошли почти незамеченными для широкой публики, хотя именно тогда стало очевидно, что для мира Нанкинский инцидент давно перестал быть «внутренним японским делом» и превратился в вопрос международной репутации страны.
Удивительно, что и в японской, и в китайской научной литературе есть просто чудовищный комплекс источников, изданы десятки томов материалов. И японские, и китайские исследователи имеют колоссальный доступ к источникам, идёт международное изучение проблематики, и вот как раз там есть серьёзное единство подходов…
И всё же разрыв между академическим знанием и общественным сознанием в Японии остаётся очень серьёзным. Он к реальному историческому знанию уже почти не относится, это чисто политический аспект, это поле битвы в сфере исторической памяти и область исторической политики. И тут завершения битвы пока, увы, не видно.
Автор: Кирилл Латышев