Восьмидесятилетний мужчина в штатском костюме медленно поднимается по ступеням эшафота. За его плечами — сорок лет военной службы, звание полного генерала и слава человека, который тридцать лет мечтал об очень специфической дружбе между Японией и Китаем. Через несколько минут его тело будет качаться в петле. Эта сцена развернулась в токийской тюрьме Сугамо 23 декабря 1948 года. Приговорённый — Иванэ Мацуи, командующий японскими войсками во время падения Нанкина. При этом трибунал его практически оправдал, хоть и приговорил к казни. Страшный оксюморон получился. Давайте поговорим про человека, судьба которого сделала столь странный кульбит, и разберёмся, за что же всё-таки его казнили.
Мацуи родился в самурайской семье, чему придавал сам достаточно серьёзное значение, с юности посвятил себя армии. Это не была его «мечта», как любят говорить биографы, — толкнули его туда экономические проблемы, но учился он очень ответственно. Уже в молодости Мацуи зарекомендовал себя как способный штабной офицер. Он принял участие в русско-японской войне 1904–1905 годов, где в звании командира роты 6-го Нагойского полка штурмовал укрепления под Порт-Артуром. В одном из боев он был ранен в ногу, но, даже получив тяжёлое ранение, остался в строю. Это был опыт, который он пронёс через всю жизнь, — память о цене, которую платят солдаты. Его подразделение тогда понесло очень тяжёлые потери.
Впоследствии, получив образование в Военной академии (крайне престижное учебное заведение, в которое было очень сложно попасть), Мацуи всё больше погружался в сферу разведки и международных отношений. Он служил в Генеральном штабе, в том числе возглавлял Второй отдел, отвечавший за сбор информации, что позволило ему сформировать собственные политические взгляды, которые не просто дублировали существующие в армейской среде традиции.
Его служебная карьера была разнообразной: он командовал дивизией, занимал пост командующего Тайваньской армией, представлял Японию на Женевской конференции по разоружению в 1932 году, а в 1935 году был уволен в запас. Для большинства офицеров, даже высокопоставленных, это был крах. Для Мацуи, напротив, открылась новая глава. Освободившись от служебных обязательств, он всецело посвятил себя деятельности в Азиатской ассоциации, которую возглавлял. Эта организация занималась пропагандой идеи «великого паназиатизма» — концепции, основанной на учении Сунь Ятсена. Мацуи был убеждён, что Япония призвана стать лидером в освобождении Азии от западного колониализма и что ключом к этому является не вражда, а искреннее сотрудничество с Китаем. Сотрудничество… в том формате, в котором его понимали в Японии, то есть под собственным господством.
В 1936 году Мацуи отправился в масштабную поездку по южным провинциям Китая — Гуандуну и Гуанси. Он встречался с лидерами этих территорий. В своих записях он неизменно подчёркивал, что его цель — не конфликт, а «спасение четырехсот миллионов китайцев», — и это, скорее всего, была вполне искренняя позиция. В марте того же года он добился, пожалуй, самого важного события в своей жизни — встречи с Чан Кайши в Нанкине. Но он остался совершенно недоволен её итогами.
Тем не менее, даже вернувшись в Японию, Мацуи не оставлял надежд. Он продолжал писать статьи, выступать с лекциями, настаивая на том, что будущее Японии лежит не в конфронтации с Китаем, а в совместном строительстве «сферы процветания». Он не должен был руководить армиями, но в 1937 году его призвали на службу. Японии требовались опытные генералы, и он решил воспользоваться предоставленными ему ресурсами.
Генеральный штаб в Токио всё ещё придерживался «политики нерасширения» инцидента. Мацуи, однако, считал необходимым нанести решительный удар по Нанкину, чтобы заставить правительство Чан Кайши пойти на мир. С этой целью он запросил пять дивизий, но получил только две. Силы, выделенные ему, составляли чуть более 20 тысяч человек. Противостоящая же китайская группировка, по данным японской разведки, насчитывала около 200 тысяч солдат. Это были не просто численно превосходящие, но и хорошо подготовленные части, прошедшие переподготовку под руководством немецких военных советников. Китайцы создали систему бетонных дотов, использовали современное вооружение — советские и американские самолёты, чешские пулемёты. Япония не была готова к такому сопротивлению. Они ожидали быстрой и лёгкой победы.
Китайцы использовали ночные нападения, а также технику бяньидуй (biànyīduì) — военных в гражданских одеждах, шпионов и диверсантов. Японские силы несли достаточно заметные потери. Битва за Шанхай, которую он планировал завершить быстро и безболезненно, превратилась в трёхмесячную мясорубку. Лишь крайне существенные подкрепления смогли изменить ситуацию, блокировать Шанхай и привести к победе Японии, но и цена была немалой — более 30 тысяч убитых и раненых, тогда как поначалу планировалось, что хватит двадцатитысячной армии.
На протяжении всей кампании Мацуи находился в остром конфликте с Генеральным штабом. Причина была не только в недостатке войск, но и в принципиальном расхождении стратегий. В Токио, особенно в 1-м (оперативном) управлении, которым руководил генерал-майор Исихара Кандзи, опасались, что затяжная война с Китаем ослабит Японию перед лицом СССР и западных держав. Поэтому Генштаб настаивал на локальном решении — очистке Шанхайского международного сеттльмента и защите японских граждан.
Мацуи, напротив, считал, что только захват Нанкина — столицы гоминьдановского Китая — способен сломить волю противника и привести к миру. Он требовал не только наступательной операции, но и создания мощного пропагандистского органа для работы с китайской общественностью и международным мнением.
Генштаб ответил отказом. Более того, когда Мацуи в конце сентября 1937 года запросил 14-ю дивизию для усиления, ему сообщили, что даже уже прибывшие соединения вскоре будут переброшены на север.
Решающий поворот произошёл после того, как в конце октября — начале ноября японское командование получило данные о том, что Чан Кайши не намерен капитулировать, а наоборот, сосредоточивает силы для обороны Нанкина. В это же время выяснилось, что Китай и СССР заключили пакт о ненападении (21 августа 1937 года). Под давлением этих обстоятельств Генштаб вынужден был изменить позицию.
1 декабря 1937 года последовал «Приказ № 8» о захвате Нанкина. Однако примечательно, что даже после этого Мацуи не получил полной свободы действий. 10-я армия генерала Янагава, высадившаяся в заливе Ханчжоу, действовала в значительной степени самостоятельно, напрямую согласовывая свои действия с Токио, что вызвало новый виток трений между штабами. Конфликт между «ударным» (Мацуи, Янагава) и «осторожным» (Генштаб) крыльями военного руководства продолжался до самого падения Нанкина и позднее стал одной из причин отстранения Мацуи от командования.
Перед штурмом Нанкина Мацуи отдал приказ сбросить над городом листовки с предложением сдаться. Срок ответа был установлен до полудня 10 декабря. Ответа не последовало. Войска пошли на приступ.
Сам Мацуи в это время находился в Сучжоу, в ста километрах от Нанкина. Он болел малярией. Только 17 декабря, через четыре дня после падения города, он въехал в разрушенную столицу Китая. Причём, по мнению отдельных исследователей, именно его прибытие и стало причиной части событий резни, так как было решено максимально обезопасить город.
То, что произошло в Нанкине в эти дни, вам уже хорошо известно. Мацуи утверждал, что узнал о масштабах бесчинств только после вступления в город. 18 декабря он собрал командиров и провёл «воспитательную работу». Но было поздно. За пять дней, пока он болел в Сучжоу, иерархия командования дала сбой. Войска действовали самостоятельно. Приказы из штаба о гуманном поведении никого не интересовали. Город превратился в местный филиал ада, а человек, который отвечал за руководство армией, лишь развёл руками.
В феврале 1938 года Мацуи отозвали в Японию. Формально — из-за реорганизации армии. Но он понимал, что это отставка. Его конфликт с Генштабом зашёл слишком далеко, а ситуация в Нанкине бросала тень на всю армию. И, возможно, чёрт с ней, с армией, но Япония в тот момент прикладывала массу усилий для создания правильного образа для мировой общественности, а общественность узнавала жуткие подробности резни.
Мацуи уехал в Атами, курортный городок у подножия горы Идзу. Там он начал строить храм. Идея была необычной. Статуя бодхисаттвы Каннон должна была быть сделана из глины, привезённой с полей сражений под Шанхаем и Нанкином. Мацуи считал, что эта земля пропитана кровью как японских, так и китайских солдат. В храме установили две таблички с именами павших — с японской и китайской стороны. Он назвал храм «Каннон Возрождения Азии». Он поднимался по крутой тропе к статуе и читал сутры. В дневнике тех лет нет записей о политике — только размышления о жизни и смерти, о судьбе восточных народов.
После возвращения из Китая и формального ухода из армии Мацуи Иванэ не отошёл от общественной деятельности, но посвятил себя воплощению идеи «Великой Восточной Азии». Он оставался председателем Азиатской ассоциации, которая пропагандировала концепцию освобождения азиатских народов от западного колониализма. Мацуи видел в Японии лидера, способного объединить Азию. С началом войны на Тихом океане его деятельность обрела новое измерение: он активно поддерживал создание прояпонских независимых правительств на оккупированных территориях. Самой важной частью его «паназиатского служения» стала поездка по Юго-Восточной Азии летом 1943 года. Мацуи посетил Сингапур, Бирму, Яву и другие места, где встречался с лидерами местных национально-освободительных движений. Особое значение он придавал переговорам с Чандра Босом, главой Временного правительства Свободной Индии: они обсуждали совместные действия против британского владычества, и Мацуи заверил индийского лидера в поддержке. Он был убеждён, что военное присутствие Японии должно стать реальной причиной для коренных перемен в этих регионах (под властью Японии, разумеется). В военных действиях он участия не принимал.
Но у всего есть финал. И для Мацуи финал был совершенно рациональным — Токийский процесс.
В октябре 1945 года Мацуи, тяжело больной пневмонией, получил ордер на арест как военный преступник класса «А». Ему инкриминировали «преступления против человечности», связанные с Нанкинским инцидентом (именно так в Японии называют Нанкинскую резню).
На процессе Мацуи держался спокойно. Его защита строилась на нескольких аргументах. Во-первых, война в Китае, по его мнению, была оборонительной и началась не по вине Японии. Во-вторых, он не отдавал приказов о массовых убийствах и не мог контролировать действия войск из-за болезни. В-третьих, он требовал различать военные действия и преступления отдельных солдат.
Прокуроры представили сотни документов, фотографий и свидетельств. Выступали американские миссионеры и врачи, работавшие в Нанкине в те дни, китайские свидетели, немецкие бизнесмены. Их показания рисовали картину, которую защита не могла опровергнуть. Сомнений в том, что в Нанкине была жуткая резня и целый комплекс преступлений, не было. Был лишь один вопрос — виноват ли в этом генерал?
Японские офицеры из его штаба подтверждали, что он отдавал приказы о гуманном обращении с гражданскими и запрещал грабежи. Бывший переводчик Окада Сё рассказывал, как в январе 1938 года Мацуи через посредников пытался начать мирные переговоры с Сун Цзывэнем, шурином Чан Кайши. Это было далеко не самое простое дело. Если грубо обобщать — надо было решить один принципиально важный вопрос: несёт ли руководитель ответственность за то, что его подчинённые совершали преступления.
По итогу разбирательства из 38 предъявленных ему обвинений были отклонены 37. Но хватило одного обвинения, чтобы приговорить его к смертной казни. 12 ноября 1948 года был объявлен приговор. Процитирую небольшой фрагмент: «Он отдал приказы перед взятием города, предписывающие его войскам соблюдать правила поведения, а позже отдал еще несколько приказов того же содержания. Эти приказы не возымели действия, как теперь известно, и как он, должно быть, знал… Он командовал армией, ответственной за эти события. Он знал о них. Он имел право, как и обязанность, контролировать свои войска и защищать несчастных жителей Нанкина. Он должен быть привлечен к уголовной ответственности за неисполнение этой обязанности».
И тут есть важный момент. Зафиксировано, что уже после объявления приговора генерал признал, что зверства, которые были совершены, действительно беспрецедентны, и он, возможно, лично в этом и не виноват, но он тоже часть армии, и, возможно, это справедливо. Генерал и ряд других военных были повешены 23 декабря 1948 года.
Японское общество, даже научное, разделилось в оценке этой казни. Преобладает позиция, что генерал понёс совершенно справедливое наказание, так как его ошибки, просчёты и халатность (лишь абсолютное меньшинство считает, что его действия напрямую вызвали резню) в комплексе привели к чудовищным потерям среди гражданских. Другая часть — всё же меньшая — не оправдывает напрямую действия генерала, и спор идёт о том, что он был выбран «козлом отпущения» и был лишь одним из виноватых и заслуживал наказание, но не столь жестокое. Попытки оправдать генерала нередко строятся на искажении реальных масштабов резни, что само по себе создаёт вокруг этой ситуации сильное социальное напряжение. Так, к примеру, при публикации дневника генерала имел место факт корректировок, которые снижают его ответственность за происходящее.
Жизнь этого человека действительно была очень интересна, он был ярким представителем своего времени с серьёзными и глубинными политическими убеждениями. Конечно, строились они на принципах господства его державы, которых он был готов добиваться разными способами, часть из которых находятся вне области международного права. Вопрос о том, был он виновен в резне или нет, оставим японским и китайским специалистам в теме, но автор придерживается позиции, что в данном случае справедливость восторжествовала и генерал Мацуи свою долю ответственности понёс вполне заслуженно.
Автор: Кирилл Латышев