Отец нашелся, когда умирал. А его законная семья поклялась меня уничтожить. Я получил наследство ценой в миллион. Но заплатить пришлось жизнью матери
Я не спала всю ночь.
Лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове слова Николая Петровича. «Я твой отец». «Я умираю». «У меня есть семья — жена и двое детей». Каждое слово било по мне, хотя я была всего лишь наблюдателем. Что же чувствовал Илья?
Я написала ему в час ночи: «Ты спишь?»
Ответ пришел через секунду: «Нет».
«Я волнуюсь».
«Не надо. Я справлюсь».
«Я поеду с тобой».
«Не нужно».
«Я все равно поеду. Скажешь, где остановился, и я приеду».
Долгое молчание. Я уже думала, что он не ответит, когда телефон завибрировал:
«Я у гостиницы. В холле. Не хочу идти один».
Я оделась за пять минут. Мама проснулась от шума, выглянула из комнаты:
— Ты куда?
— К Илье. Срочно.
— Ночью?
— Мам, потом объясню.
Она не стала спрашивать. Моя мама всегда знала, что с Ильей связано что-то большее, чем просто дружба. Она видела то, чего не замечал он. Или не хотел замечать.
Я выскочила на улицу, поймала такси. Гостиница «Центральная» была в двадцати минутах езды, но мне казалось, что прошла вечность.
Он сидел в кресле в холле, сгорбившись, сжимая в руках стаканчик с кофе, который давно остыл. Лицо серое, под глазами темные круги. Он выглядел так, будто за одни сутки постарел на десять лет.
— Я здесь, — сказала я, садясь рядом.
— Знаю, — он не посмотрел на меня. — Я чувствую, когда ты рядом.
Сердце мое пропустило удар. Я хотела спросить, что он имеет в виду, но не решилась. Не сейчас.
— Ты готов? — спросила я.
— Нет. — Он поставил стакан на столик. — Но если я не сделаю это сейчас, то никогда не сделаю.
— Я с тобой.
— Знаю. — Он наконец посмотрел на меня. В его глазах была такая усталость, что у меня защемило сердце. — Спасибо, Ань.
— Не за что.
Мы поднялись на четвертый этаж. Коридор был длинным, с тусклым освещением, пахло дешевым освежителем воздуха и сигаретами. Номер 407 — в конце коридора, у окна, выходящего на шумную улицу.
Илья постоял перед дверью. Я видела, как дрожит его рука, занесенная для стука. Он опустил руку, сжал кулак, разжал.
— Я не могу, — прошептал он.
— Могу я, — сказала я и постучала.
Дверь открылась почти сразу, будто нас ждали. Николай Петрович стоял на пороге в больничной пижаме, поверх которой был накинут халат. Он выглядел еще хуже, чем вчера — глаза запали, кожа приобрела землистый оттенок, но взгляд был живым, цепким.
— Входите, — сказал он тихо.
Мы вошли.
Номер был просторным, но чувствовалось, что здесь живут не для удовольствия. На столе — папки с документами, ноутбук, несколько медицинских справочников. На тумбочке — таблетки, расставленные в специальном органайзере по часам. И фотография. Маленькая, в деревянной рамке. Я узнала Лидию Павловну. Молодую, в белом платье, с распущенными волосами — ту самую, с фотографии, которую Илья рассматривал в тот день.
Он тоже увидел.
— Зачем вы держите это здесь? — спросил он. Голос жесткий, колючий.
— Потому что я любил ее, — просто ответил Николай Петрович. — И люблю до сих пор.
— Не смейте, — Илья шагнул к нему, и я испугалась. — Не смейте говорить о ней. Вы не имеете права. Вы бросили ее. Вы позволили ей умереть.
— Я не бросал. Я был рядом. Каждый день. Каждый час.
— Невидимым? — Илья усмехнулся. — Удобная позиция. Смотреть и ничего не делать.
— Я делал. Я сделал всё, что мог.
— Не всё! — Илья ударил кулаком по стене. Штукатурка треснула. — Если бы вы сделали всё, она была бы жива! Вы могли заплатить за химию. Вы могли найти врачей. Вы могли… могли сказать ей, что любите. Что она не одна. Что у нее есть вы. Но вы не сказали. Вы предпочли быть удобным. Невидимым. Безопасным.
— Илья, — я взяла его за руку. — Пожалуйста.
— Нет, Ань, — он вырвал руку. — Я должен это сказать. Я должен, чтобы он знал.
Николай Петрович стоял, опираясь на трость, и слушал. Лицо его было спокойным, но я видела, как дрожат его пальцы, сжимающие набалдашник трости.
— Говори, — сказал он. — Говори всё. Я выслушаю.
— Вы выслушаете? — Илья засмеялся, но смех вышел страшным, надрывным. — А что вы сделаете? Заплачете? Скажете, что виноваты? Что вы любили меня, но не могли прийти? Что ваша жена не позволила?
— Моя жена не знает о вас. Никто не знает.
— О! — Илья поднял палец. — Это уже интересно. Значит, вы жили двойной жизнью? С одной стороны — любящий муж, отец двоих детей, уважаемый хирург. С другой — тайный покровитель какой-то женщины с ребенком. Как вы спали по ночам?
— Я не спал, — тихо сказал Николай Петрович. — Я не спал много лет.
— И вы хотите, чтобы я вас пожалел?
— Нет. Я хочу, чтобы ты понял.
— Я ничего не понимаю! — Илья снова ударил по стене. Кровь выступила на костяшках. — Я не понимаю, как можно иметь двоих детей и не прийти к третьему. Как можно любить женщину и позволить ей умереть одной. Как можно носить в кармане ключи от квартиры, которую купил для сына, и не отдать их, пока этот сын не станет совершеннолетним, не потеряет мать, не останется один!
— Ты не один, — сказал Николай Петрович. — У тебя есть я.
— Вы умираете! — Илья закричал, и в этом крике было столько отчаяния, что у меня перехватило дыхание. — Вы умираете! Я только что нашел вас, и вы умираете! Вы оставляете меня одного. Как она. Вы оба оставляете меня.
Он сел на стул, закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали.
Я подошла, положила руку ему на спину. Он не отстранился.
Николай Петрович смотрел на него, и по его щекам текли слезы. Он не вытирал их, не пытался скрыть.
— Прости, — сказал он. — Я знаю, что это ничего не меняет. Но я прошу прощения. За всё. За каждый день, которого у нас не было. За каждое слово, которое я не сказал. За каждую слезу, которую ты пролил без меня.
— Слезы? — Илья поднял голову. Глаза его были красными, но сухими. — Я не плакал. Никогда. Мать научила, что мужчины не плачут. Что слезы — это слабость. Что слабость нужно резать ножом, как гниль с мяса. Вы знали, что она так говорила?
— Знал, — Николай Петрович кивнул. — Она всегда была жесткой. Слишком жесткой. Я пытался смягчить ее. Не получилось.
— Она любила вас?
— Да. Я в этом уверен.
— Почему она не ушла к вам?
— Потому что она не хотела разрушать мою семью. Она считала, что дети не должны страдать из-за любви взрослых. Она была… она была благородной. Слишком благородной.
— Благородной? — Илья усмехнулся. — Она была трусихой. Она боялась. Боялась, что вы выберете не ее. Боялась, что я узнаю правду и возненавижу ее. Боялась, что ваша жена найдет нас и устроит скандал. Она всю жизнь бежала от страха. И в итоге умерла от него.
— Не говори так о ней, — голос Николая Петровича стал твердым. — Ты не знаешь всего.
— Тогда расскажите! — Илья вскочил. — Расскажите всё! Что я не знаю? Что было на самом деле? Почему вы ушли? Почему она сказала, что сделала аборт? Почему вы поверили? Вы что, не знали ее? Не знали, что она способна на ложь?
Николай Петрович долго молчал. Потом тяжело опустился в кресло, положил трость на пол.
— Садись, — сказал он. — Это долгая история.
— Я не хочу сидеть.
— Тогда стой. Слушай.
Он закрыл глаза, и мне показалось, что он собирается с силами. Когда он заговорил, голос его был глухим, как будто он выталкивал слова из самой глубины.
— Мы познакомились в восемьдесят пятом. Я был интерном, она — медсестрой в хирургии. Я был женат. Уже тогда. Светлана, моя жена, была дочерью главврача. Без нее я бы не сделал карьеру. Я не любил ее. Но я был молод, глуп, хотел быть лучшим. Она давала мне возможность. А Лида… Лида давала мне сердце.
— И вы выбрали карьеру, — сказал Илья.
— Я выбрал ложь, — поправил Николай Петрович. — Я сказал себе, что смогу совмещать. Что буду хорошим мужем для Светланы, хорошим отцом для детей, которые появятся, и хорошим любовником для Лиды. Я был идиотом.
— Не оправдывайтесь.
— Я не оправдываюсь. Я рассказываю. В девяносто втором Лида сказала, что беременна. Я был счастлив. Я сказал, что уйду из семьи. Что начну новую жизнь. Что мне ничего не нужно, кроме нее и ребенка. А она… она сказала, что сделала аборт.
Илья вздрогнул.
— Зачем?
— Потому что Светлана узнала о нас. И сказала Лиде, что если я уйду, то потеряю всё. Клинику, должность, репутацию. И что Лида будет виновата в том, что мои дети вырастут без отца. Лида испугалась. Она решила, что так будет лучше. Для всех.
— Для всех? — Илья засмеялся. — Для кого лучше? Для вашей жены? Для ваших детей? Для вас? Не для меня. Не для нее.
— Я знаю. — Николай Петрович открыл глаза. — Я узнал правду только в двухтысячном. Случайно. Я встретил Лиду на улице. Она была с тобой. Тебе было три года. Ты был копией моего брата. Я спросил: «Это мой сын?» Она сказала: «Нет». Но я видел. Я знал.
— И что вы сделали?
— Я нанял детектива. Сделал тест ДНК без ее ведома. Подобрал твой окурок в песочнице. Я идиот. Я должен был просто подойти, взять тебя за руку и сказать: «Я твой отец». Но я боялся. Боялся ее гнева. Боялся, что она уедет. Боялся, что ты меня не примешь.
— И вы ждали десять лет.
— Я ждал восемнадцать. До вчерашнего дня.
— Вы трус, — сказал Илья. — Такой же, как она.
— Да, — кивнул Николай Петрович. — Я трус. Я всю жизнь был трусом. Но сейчас, когда я умираю, я не хочу умирать трусом. Я хочу, чтобы ты знал правду. Всю правду.
— Какую правду? — Илья подошел к столу, взял фотографию матери. — Что вы ее любили? Что она вас любила? Что вы хотели быть вместе, но не смогли? Это не правда. Это сказка. Правда в том, что моя мать умерла одна, в сорок два года, от рака, который можно было вылечить, если бы у нее были деньги. А у нее не было. Потому что она отказалась от ваших денег. А вы не настояли.
— Я настоял, — сказал Николай Петрович. — Я открыл счет на ее имя. Купил квартиру. Она не брала. Говорила, что это унизительно. Что она не содержанка.
— И вы сдались.
— Я не сдался. Я открыл счет на твое имя. Купил квартиру, которую она не могла отдать, потому что она была оформлена на нее. Я сделал всё, что мог, не переступая черту, которую она поставила.
— Какая черта? — Илья поставил фотографию на стол. — Что за черта? Она умерла! Она переступила черту, когда отказалась от лечения! А вы? Вы стояли и смотрели?
— Я был рядом. В больнице. Я говорил с врачами. Я предлагал оплатить химию. Она отказалась. Сказала: «Николай, если ты заплатишь, я выпишусь и уеду. Я не хочу, чтобы мой сын знал, что его жизнь оплачена чужим человеком».
— Чужим? — Илья замер. — Она назвала вас чужим?
— Да. Она сказала, что для тебя я чужой. И что так должно остаться.
— Но вы не послушались.
— Я не послушался. Я пришел на похороны. Я стоял в толпе и смотрел, как ты бросаешь горсть земли на ее гроб. Я хотел подойти. Но не мог. Потому что она просила. На смертном одре она взяла с меня слово, что я не скажу тебе правду, пока ты не станешь совершеннолетним. Ты стал. Я пришел.
Илья стоял, опустив голову. Я видела, как тяжело ему дышать, как напряжены все мышцы. Он сражался с собой. С гневом, с болью, с желанием разбить что-нибудь, разорвать, уничтожить.
— Вы сказали, что у вас есть семья, — произнес он наконец. — Жена. Дети.
— Да.
— Они знают обо мне?
— Нет. Светлана знала о Лиде. Но не знала, что родился ребенок. Я сказал ей, что Лида сделала аборт. Она поверила.
— Значит, вы жили с ней все эти годы, зная, что она сделала?
— Я жил с ней, потому что у меня не было выбора.
— Выбор всегда есть, — сказал Илья. — Моя мать не верила в это. Но я верю.
Он подошел к окну, посмотрел на улицу. Машины ехали, люди спешили по своим делам, никто не знал, что в номере 407 гостиницы «Центральная» решается судьба человека.
— Что вы хотите от меня? — спросил он, не оборачиваясь.
— Я хочу, чтобы ты принял то, что я тебе оставляю. Квартиру, бизнес, деньги. Это твое по праву.
— А ваша семья? Ваши дети? Они что, ничего не получат?
— Получат. Но основную часть я оставляю тебе. Я уже все оформил. Нужно только подписать документы.
Илья обернулся.
— Вы с ума сошли. Они меня убьют.
— Не убьют.
— Убьют. Если у вас есть дети, и они узнают, что вы оставляете все какому-то незаконному сыну, они сделают все, чтобы я не получил ничего. И вы это знаете.
Николай Петрович молчал. Я видела, что Илья попал в точку.
— Они хорошие люди, — сказал он наконец. — Они поймут.
— Поймут? — Илья засмеялся. — Вы сами в это верите? Женщина, которая заставила мою мать сделать аборт, поймет, что у ее мужа есть внебрачный сын? Дети, которые выросли в богатстве, поймут, что их наследство уходит чужому человеку?
— Ты не чужой.
— Для них — чужой. И вы это знаете.
Николай Петрович опустил голову.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Поэтому я хочу сделать все до того, как они узнают.
— Обмануть их? — Илья усмехнулся. — Как вы обманывали всех всю жизнь?
— Я хочу защитить тебя.
— Защитить? — Илья подошел к нему вплотную. — Вы не защищали меня восемнадцать лет. Не надо начинать сейчас. Я справлюсь сам. Без вашей квартиры, без ваших денег, без вашего бизнеса. Я выжил без отца. Выживу и без наследства.
— Илья, пожалуйста…
— Не надо меня уговаривать. Я не возьму ничего.
Он развернулся и пошел к двери. Я хотела остановить его, но Николай Петрович поднял руку.
— Подожди, — сказал он. — Дай мне сказать еще одну вещь. И тогда я не буду тебя держать.
Илья остановился, не оборачиваясь.
— Твоя мать, — сказал Николай Петрович, — когда узнала, что больна, она позвонила мне. Первый раз за десять лет. Сказала: «Николай, я умираю. Я хочу, чтобы ты позаботился о нашем сыне». Я спросил: «Что я должен сделать?» Она сказала: «Будь рядом, когда меня не станет». Я спросил: «А если он не захочет?» Она сказала: «Он захочет. Потому что он мой сын. А я всегда хотела, чтобы у него был отец».
Илья медленно повернулся.
— Она сказала это?
— Да. В тот день, когда ей поставили диагноз. Она сказала: «Я была дурой, Николай. Я думала, что защищаю его, скрывая правду. Но я защищала себя. Я боялась, что он выберет тебя, а не меня. Прости меня».
— Она просила прощения? — Голос Ильи дрогнул.
— Она плакала. Я впервые видел, как она плачет. Она всегда была сильной. А тут… она сказала: «Я хочу, чтобы он знал, что его отец любил его. Всегда. Даже когда я запрещала».
Илья стоял, и я видела, как его лицо меняется. Жесткость уходит, остается что-то детское, беззащитное.
— Она просила передать это тебе, — продолжил Николай Петрович. — Она хотела, чтобы я сказал тебе правду после ее смерти. Я обещал. Я выполняю обещание.
— Почему вы не сказали на похоронах?
— Потому что я испугался. Я увидел тебя, и у меня пропал голос. Ты был таким… злым. Таким одиноким. Я подумал, что если скажу тогда, ты меня убьешь. Или себя. Или просто уйдешь и никогда не вернешься.
— Я и сейчас могу уйти.
— Можешь. Но я надеюсь, что не уйдешь. Что ты дашь мне шанс. Хотя бы несколько дней. Пока я жив. Я хочу узнать тебя, Илья. Я хочу услышать твой голос, твой смех, твои истории. Я хочу знать, кем ты стал. Я хочу гордиться тобой. Потому что я всегда гордился. Даже издалека.
Илья молчал. Долго. Я видела, как борются в нем противоречия. Гнев и боль. Обида и тоска. Желание уйти и желание остаться.
— Несколько дней, — сказал он наконец. — Я даю вам несколько дней. Но я ничего не беру. Ни квартиру, ни деньги, ни бизнес. Я приду, чтобы узнать вас. Не для того, чтобы получить наследство.
— Хорошо, — кивнул Николай Петрович. — Этого достаточно.
— И еще, — Илья посмотрел на меня. — Анна будет со мной везде. Если вы хотите меня видеть, вы будете видеть и ее.
— Я согласен.
— Тогда завтра в десять. Я приду.
Он вышел. Я хотела пойти за ним, но Николай Петрович остановил меня:
— Подождите. Пожалуйста.
Я обернулась.
— Спасибо вам, — сказал он. — Вы единственная, кто заставил его прийти.
— Я не заставляла. Он сам решил.
— Он сам. Но вы были рядом. Это важно.
Он встал, подошел к столу, взял какую-то папку.
— Здесь документы, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы знали, что я не обманщик. Я хирург, владелец сети частных клиник. У меня есть законная семья — жена Светлана, сын Павел, дочь Екатерина. Они не знают об Илье. И я хочу, чтобы они не знали как можно дольше. Потому что, когда узнают, начнется война. А у меня нет на нее времени.
— Вы боитесь?
— Я боюсь не за себя. Я боюсь за Илью. Моя жена… она не простит. Она всю жизнь ревновала меня к Лиде. А узнав, что у меня есть сын, она сделает всё, чтобы он не получил ничего. Мои дети… они выросли в деньгах. Они не привыкли делиться.
— Вы думаете, они пойдут на подлость?
— Я знаю, что пойдут. Павел — он хирург, как я. Умный, талантливый. Но жадный. Он считает, что всё должно принадлежать ему. Екатерина — она другая. Она может понять. Но Светлана… Светлана не позволит ей понять.
— И что вы будете делать?
— Я буду делать то, что должен. Защищать Илью. Даже если для этого придется пойти против своей семьи.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько боли, что я поняла: этот человек разрывается на части. Между прошлым и настоящим. Между долгом и любовью. Между детьми, которых он растил, и сыном, которого он так долго искал.
— Вы любите их? — спросила я. — Своих детей. Павла и Екатерину.
— Люблю, — ответил он. — Я люблю их. Но я не знаю их. Я не знаю, кем они стали. Я так боялся, что Светлана узнает о Лиде, что я… я отдалился. Я растил их, но я не был с ними. Я был занят работой, деньгами, бизнесом. Я думал, что так будет лучше. Что если я не буду показывать, что люблю их, Светлана не будет ревновать. Я ошибся. Я потерял их. А теперь теряю Илью.
— Вы не теряете Илью. Он придет завтра.
— Придет. Но не простит. Я знаю.
— Может, со временем…
— У меня нет времени, — он покачал головой. — У меня есть только сейчас. И сейчас я хочу сделать то, что должен был сделать восемнадцать лет назад. Я хочу дать Илье всё, что у меня есть. Не потому, что я люблю его больше. А потому, что я должен ему. За все годы, которых у нас не было.
Я взяла папку с документами, хотя не была уверена, что имею на это право.
— Я передам, — сказала я. — Но я не обещаю, что он возьмет.
— Я знаю. Спасибо.
Я вышла. Илья ждал внизу, в холле. Он сидел на том же месте, сжимая в руках новый стаканчик с кофе. Я подошла, села рядом.
— Ну что? — спросила я.
— Ничего, — он пожал плечами. — Поговорили.
— Илья, он твой отец.
— Он чужой человек, который сделал мою мать несчастной, а потом восемнадцать лет прятался.
— Он любил ее.
— Любовь не оправдание.
— Он умирает.
— Я знаю. — Голос его дрогнул. — Я знаю, Ань. И это самое ужасное. Я только что нашел его, и он умирает. Как она. Как будто все, кого я люблю, должны умереть, не успев сказать мне правду.
— Он говорит правду.
— Слишком поздно.
— Лучше поздно, чем никогда.
— Это не про нас с тобой, — он посмотрел на меня. — Это про них. Про моих родителей. Они выбрали ложь. Они выбрали страдания. Они выбрали смерть. А я остался один. С их тайнами, с их ошибками, с их любовью, которую они не смогли разделить.
— Ты не один, — я взяла его за руку. — Я с тобой.
Он посмотрел на нашу сцепленную руки, потом на меня.
— Почему ты это делаешь? — спросил он тихо. — Почему ты рядом, когда я веду себя как последний идиот? Когда кричу, когда ломаю стены, когда не могу сказать спасибо?
— Потому что я люблю тебя, — сказала я. — Я уже говорила. И не возьму обратно.
Он молчал. Долго. Я уже думала, что он опять уйдет в себя, спрячется за своей броней. Но он сжал мою руку.
— Я не могу сейчас, — сказал он. — Я не могу любить. Я боюсь.
— Я подожду.
— А если я никогда не смогу?
— Тогда я буду просто рядом. Как сейчас.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, чего не видела раньше. Не любовь. Но надежду. Надежду на то, что однажды он сможет. Что однажды боль утихнет, и он посмотрит на меня иначе.
— Поехали домой, — сказал он. — Завтра тяжелый день.
— Почему тяжелый?
— Потому что завтра я познакомлюсь с его семьей. С той, которую он не бросил ради моей матери.
— Он сказал?
— Он сказал, что хочет представить меня как стажера. Чтобы они не знали. Чтобы не началась война раньше времени.
— А ты согласился?
— Я согласился посмотреть. Если мне не понравится, я уйду. И не вернусь.
— А если понравится?
— Не понравится. Я знаю таких людей. Они будут смотреть на меня сверху вниз. Будут чувствовать мое происхождение. Будут брезговать.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Я вырос в панельке, Ань. А они — в особняке. Между нами пропасть. И никакое ДНК эту пропасть не заполнит.
Он встал, потушил сигарету.
— Пойдем. Завтра рано вставать.
Мы вышли на улицу. Ночь была холодной, небо чистое, звезды — яркие, как будто кто-то рассыпал алмазы по черному бархату. Илья посмотрел вверх, и я увидела, как меняется его лицо. Жесткость уходит, остается что-то детское, уязвимое.
— Она любила смотреть на звезды, — сказал он. — Мама. Говорила, что там, на небе, ее отец. Мой дед. Он погиб, когда она была маленькой. Она говорила, что звезды — это души тех, кто нас любил. Они смотрят на нас и ждут.
— Ты веришь в это?
— Не знаю. Но мне нравится думать, что она там. И смотрит. И ждет.
Он взял меня за руку. Просто взял, как в детстве, когда мы шли из школы, и он боялся темноты. Сейчас он не боялся темноты. Он боялся будущего. Боялся завтрашнего дня, когда ему придется войти в дом, где живут люди, которые возненавидят его, даже не узнав.
— Завтра будет трудно, — сказала я.
— Знаю.
— Но я буду рядом.
— Знаю. — Он сжал мою руку. — Спасибо.
Мы шли молча. Город спал, только редкие машины проезжали мимо, и свет фар выхватывал из темноты наши тени. Они были длинными, сливались в одну, и мне казалось, что это знак. Что мы одно целое. Что я никогда его не оставлю.
На следующий день мы стояли у ворот особняка.
Огромный дом в стиле модерн, с колоннами, с коваными воротами, с ухоженным садом, где даже в такую рань работали садовники. Илья смотрел на это великолепие и молчал. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки.
— Ты уверен? — спросила я.
— Нет, — ответил он. — Но я обещал.
Он нажал кнопку домофона.
— Слушаю, — раздался женский голос.
— Илья. Николай Петрович ждет.
— Проходите.
Ворота открылись. Мы прошли по дорожке, выложенной декоративным камнем, мимо фонтана, мимо клумб с розами, которые даже в это время года цвели, укрытые специальной пленкой. Дверь открылась, и на пороге стоял Николай Петрович. Сегодня он выглядел лучше — в костюме, с галстуком, опираясь на трость, но с прямой спиной.
— Входите, — сказал он. — Они еще не спустились. У нас есть время.
Мы вошли. В холле было прохладно, пахло деревом и цветами. На стенах — картины, на полу — мрамор. Люстра, которую я видела только в кино. Илья смотрел на это, и его лицо становилось все более замкнутым.
— Ты как? — спросил Николай Петрович тихо.
— Нормально, — ответил Илья. — Чувствую себя как в музее.
— Привыкнешь.
— Я не собираюсь привыкать.
Николай Петрович хотел что-то сказать, но на лестнице послышались шаги. Я обернулась.
Первой спустилась женщина. Лет пятидесяти пяти, с идеальной укладкой, в дорогом костюме, с цепким, изучающим взглядом. Она посмотрела на Илью, потом на меня, потом на Николая Петровича.
— Это тот самый стажер? — спросила она. Голос холодный, как лед.
— Да, Светлана, — Николай Петрович кивнул. — Илья. И его… спутница Анна.
Светлана подошла ближе, и я увидела, как она смотрит на Илью. В ее глазах не было любопытства. Был расчет. Оценка. Она сканировала его, как сканер в аэропорту — ища угрозу.
— Илья, — повторила она. — Какое редкое имя. Вы откуда?
— Из города, — ответил Илья.
— Из какой части города?
— Из спального района.
— Понятно. — Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Николай, ты уверен, что хочешь взять стажера из… спального района? У нас есть кандидаты с профильным образованием.
— У Ильи есть потенциал, — сказал Николай Петрович. — Я его чувствую.
— Чувствуешь? — Светлана подняла бровь. — С каких пор ты руководствуешься чувствами?
— Всегда руководствовался. Просто не всегда показывал.
Светлана посмотрела на него, и в ее взгляде мелькнуло что-то, чего я не смогла определить. Страх? Ревность? Или догадка?
— Что ж, — сказала она. — Посмотрим на твой потенциал, Илья из спального района.
На лестнице снова послышались шаги. На этот раз двое. Мужчина лет сорока, высокий, широкоплечий, с властным лицом и тяжелым взглядом. Рядом с ним — женщина лет тридцати пяти, красивая, с идеальным макияжем, в облегающем платье, на каблуках, хотя был только десятый час утра.
— Павел, Екатерина, — представил Николай Петрович. — Это Илья, новый стажер. И Анна.
Павел посмотрел на Илью сверху вниз. Буквально — он был выше на голову.
— Стажер? — спросил он. — Отец, ты серьезно? Мы обсуждали это на совете директоров. У нас нет вакансий.
— Для Ильи найдем, — спокойно ответил Николай Петрович.
Павел усмехнулся.
— Сынок друга? Или что-то в этом роде?
— Что-то в этом роде, — кивнул Николай Петрович.
Екатерина подошла ближе, обошла Илью по кругу, разглядывая его, как лошадь на ярмарке.
— Хорош, — сказала она. — Прямо как с картинки. Только одежда… — Она поморщилась. — Папа, ну ты бы хоть сказал, мы бы купили ему что-то приличное. В таком виде в наш дом заходить стыдно.
Я почувствовала, как Илья напрягся. Его куртка, купленная на рынке два года назад, джинсы, застиранные до дыр, кроссовки, которые он подклеивал уже три раза — это было не просто одеждой. Это была его жизнь. И они смотрели на эту жизнь с презрением.
— Меня всё устраивает, — сказал Илья. — Я не просил покупать мне одежду.
— Само собой, — усмехнулась Екатерина. — Вы же стажер. Стажерам не положено.
— Екатерина, — строго сказал Николай Петрович. — Прекрати.
— Что? Я просто отметила. У нас в доме определенный дресс-код. Или для него сделаем исключение?
— Для него сделаем исключение, — твердо сказал Николай Петрович.
Павел и Екатерина переглянулись. Светлана смотрела на мужа, и в ее взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе. Она знала. Или догадывалась. Или чувствовала то, что другие не видели.
— Пройдем в столовую, — сказал Николай Петрович. — Завтрак готов.
Мы прошли в огромную столовую с дубовым столом, на котором было сервировано на шесть персон. Фарфор, серебро, хрусталь. Илья сел на крайний стул, я рядом. Павел — напротив, Екатерина — слева от отца, Светлана — справа.
— Илья, — сказал Павел, когда подали суп. — А где вы учились?
— Нигде, — ответил Илья. — Бросил институт на первом курсе.
Павел поперхнулся.
— Бросили?
— Денег не хватило. Пришлось работать.
— И кем вы работали?
— В доставке. Разносил пиццу.
Екатерина усмехнулась.
— И папа хочет сделать из разносчика пиццы хирурга? Это что, социальный эксперимент?
— Илья будет учиться, — сказал Николай Петрович. — Я оплачу его образование.
— Отец, — Павел отложил ложку. — Ты серьезно? Ты хочешь тратить деньги на какого-то…
— Не смей, — тихо сказал Николай Петрович. — Не смей заканчивать эту фразу.
Павел замолчал. Я видела, как он смотрит на Илью — с ненавистью. Чистой, животной ненавистью к тому, кто вторгся на его территорию.
— Папа, — сказала Екатерина, — может, объяснишь нам, что происходит? Кто этот парень? Почему ты привел его в наш дом? Почему ты хочешь платить за его образование? Это не похоже на тебя.
— Я имею право помогать тем, кому хочу, — сказал Николай Петрович.
— Конечно, имеешь, — кивнула Светлана. — Но обычно ты помогаешь клиникам, фондам, молодым врачам. А не… разносчикам пиццы из спальных районов. Что-то здесь не так, Николай. Что-то ты недоговариваешь.
Она посмотрела на мужа, и в ее глазах я увидела сталь. Эта женщина не отступит. Она будет копать, пока не найдет правду. А когда найдет — начнется война.
— Я ничего не недоговариваю, — сказал Николай Петрович. — Илья — сын моего друга. Я обещал позаботиться о нем.
— Какого друга? — спросил Павел. — Я всех твоих друзей знаю. Никто не живет в спальном районе.
— Есть друзья, о которых ты не знаешь.
— Это какие-то секретные друзья?
— Павел, хватит, — твердо сказал Николай Петрович. — Я сказал — сын друга. Этого достаточно.
Павел хотел возразить, но Светлана положила руку ему на плечо.
— Конечно, дорогой, — сказала она. — Если папа говорит, что это сын друга, значит, сын друга. Мы не будем задавать лишних вопросов. Правда, Павел?
Павел посмотрел на мать, потом на отца, потом на Илью.
— Правда, — сказал он, но в его голосе было столько угрозы, что я вздрогнула.
Завтрак продолжился. Мы ели суп, потом второе, потом пили чай с пирожными. Разговор перешел на работу, на клиники, на планы развития. Павел говорил о новых технологиях, Екатерина — о маркетинге, Светлана молчала и смотрела. Все время смотрела. На Илью. На Николая Петровича. На меня.
Когда завтрак закончился, Николай Петрович сказал:
— Илья, пройдем в мой кабинет. Нужно обсудить программу обучения.
— Я с ним, — сказала я.
— Конечно.
Мы встали. Павел и Екатерина переглянулись. Светлана улыбнулась — той улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.
— Илья, — сказала она. — Рада была познакомиться. Надеюсь, вы оправдаете надежды моего мужа.
— Постараюсь, — ответил Илья.
Мы вышли. В кабинете Николая Петровича было темно, тяжелые шторы задернуты, только настольная лампа горела, освещая груду документов.
— Садитесь, — сказал он. — Извините за них. Они не привыкли к… незнакомцам.
— Они не незнакомцы, — сказал Илья. — Они ваша семья. И они чувствуют, что я не просто стажер.
— Павел — он умный. Он догадается.
— А ваша жена? Она уже догадалась. Я видел ее глаза.
Николай Петрович опустился в кресло.
— Светлана… она всегда знала, что у меня есть тайна. Она просто ждала, когда я раскрою ее. Похоже, время пришло.
— И что вы будете делать?
— То, что должен. Защищать вас.
— Нас не нужно защищать. — Илья подошел к окну, отдернул штору. — Мы можем уйти.
— Не уходи. Пожалуйста. Дай мне время.
— Времени у вас нет.
— Знаю. — Николай Петрович посмотрел на Илью. — Поэтому я хочу сделать всё быстро. Документы готовы. Нужно только подписать.
— Я уже сказал. Я ничего не возьму.
— Тогда возьми хотя бы мое время. Будь рядом. Пока я жив.
Илья молчал. Смотрел в окно, на сад, где садовники стригли кусты, на фонтан, который сверкал на солнце, на этот чужой, красивый мир, который должен был стать его, но стал чьим-то другим.
— Хорошо, — сказал он. — Я буду рядом. Пока вы живы.
Николай Петрович кивнул. В его глазах блеснули слезы, но он не позволил им упасть.
— Спасибо, — сказал он.
Мы вышли. В коридоре стояла Светлана. Она ждала. Смотрела на Илью, и в ее взгляде было что-то, от чего у меня похолодело внутри.
— Илья, — сказала она. — Можно вас на минуту?
— Слушаю.
Она подошла ближе, взяла его за руку. Я видела, как Илья напрягся, но не отстранился.
— Я не знаю, кто вы на самом деле, — сказала она тихо. — Но я знаю, что вы не стажер. И я знаю, что мой муж что-то скрывает. Я узнаю правду. И когда узнаю — вы пожалеете, что пришли в этот дом.
Она улыбнулась. Все той же ледяной улыбкой.
— Добро пожаловать в семью, — сказала она.
И ушла.
Мы стояли в коридоре, и я чувствовала, как дрожит рука Ильи. Не от страха. От злости. От унижения. От понимания, что этот дом, эти люди, эта жизнь — не для него. И никогда не будут.
— Пойдем, — сказал он. — Мне здесь не место.
— Илья…
— Пойдем, Ань. Пожалуйста.
Мы вышли на улицу. Солнце светило ярко, но мне казалось, что мир стал серым. Каким-то нереальным. Мы шли по дорожке, мимо фонтана, мимо клумб с розами, и я чувствовала, что за нами следят. Из окна. Из нескольких окон.
— Он умрет, — сказал Илья. — Он умрет, и они меня съедят. Я видел их глаза. Они готовы на всё.
— Мы справимся.
— Как? Как мы справимся, Ань? У них деньги, власть, связи. А у меня — ничего. Только долги и больная совесть.
— У тебя есть я.
Он остановился, посмотрел на меня. Долго. Пристально.
— Ты дура, — сказал он. — Такая дура. Зачем тебе это? Зачем тебе мои проблемы? Моя боль? Мой отец, который умирает, и его семья, которая меня ненавидит?
— Потому что я люблю тебя. Я уже говорила.
— А если я никогда не смогу ответить?
— Я подожду. Я умею ждать.
Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то, от чего мое сердце пропустило удар. Не любовь. Но что-то, что может стать любовью. Если мы выживем. Если пройдем через всё, что нас ждет.
— Пойдем, — сказал он, беря меня за руку. — Нас ждет еще много дерьма. Я чувствую.
Мы вышли за ворота. Я обернулась — в окне второго этажа стояла Светлана и смотрела нам вслед. В руке у нее был телефон. Она набирала номер.
Кому она звонила? Павлу? Екатерине? Частному детективу?
Я не знала. Но знала одно: война началась. И она будет жестокой.
А мы с Ильей — только в начале пути.
---
Мы шли по улице, и я думала о том, что сказала Светлана. «Добро пожаловать в семью». В семью, где тебя ненавидят, даже не зная. В семью, где каждый готов ударить в спину. В семью скорпионов, которые сожрут друг друга, если почувствуют угрозу.
Илья сжимал мою руку так сильно, что у меня болели пальцы. Но я не отнимала. Потому что знала: если я отпущу его сейчас, он упадет. И не встанет.
— Ты заметила, как она смотрела? — спросил он.
— Заметила.
— Она знает. Или догадывается. И она сделает всё, чтобы я не получил ничего.
— А ты и не хочешь ничего получать.
— Не хочу. Но она не знает. Она думает, что я охотник за наследством. Что я пришел, чтобы украсть то, что принадлежит ей и ее детям.
— Ты не украдешь. Ты даже не возьмешь.
— Она не поверит. Люди, у которых есть деньги, никогда не верят, что можно не хотеть денег. Для них это невозможно. Как для рыбы — не хотеть воды.
— Что ты будешь делать?
— Не знаю, — он вздохнул. — Может, уеду. Начну новую жизнь. Там, где никто не знает о моем отце, о его деньгах, о его семье.
— А он? Твой отец?
— Он умрет. Скоро. И мне будет больно. Но я не могу остаться. Не могу смотреть, как они пожирают друг друга. Как пожирают меня.
— Ты сильный.
— Я слабый, Ань. Я просто научился притворяться.
Он остановился, повернулся ко мне.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. За то, что не бросила. За то, что веришь в меня, даже когда я сам не верю.
— Всегда пожалуйста.
Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Легко, едва касаясь. Но я почувствовала этот поцелуй всем телом. Он был как обещание. Или как прощание.
— Пойдем, — сказал он. — Домой.
Мы пошли дальше. Город шумел, машины сигналили, люди спешили по своим делам. Никто не знал, что в огромном особняке на окраине женщина с ледяными глазами уже набирала номер частного детектива. Что ее сын, хирург с тяжелым взглядом, уже просматривал документы, пытаясь найти связь между отцом и странным стажером. Что дочь, красивая и пустая, уже звонила в службу безопасности, чтобы те проверили «этого парня из спального района».
Война началась.
И мы были только в начале пути.
Я шла по улице, держа Илью за руку, и думала о том, что сказала Светлана: «Добро пожаловать в семью». В семью, где тебя ненавидят, даже не зная. В семью, где каждый готов на всё. В семью, которая убьет тебя, если ты встанешь на пути.
Но у них было одно слабое место — они не знали Илью. Не знали, что он не сдается. Что он не берет чужого. Что он будет бороться до конца. За правду. За память. За себя.
И они не знали, что у него есть я. Та, кто будет рядом. Кто не отступит. Кто не предаст. Кто будет любить, даже если он никогда не сможет ответить.
Мы шли по улице, и я чувствовала, как его рука согревает мою. Как мир вокруг становится чуть ярче. Как страх отступает, уступая место чему-то другому — надежде. Или любви.
Я не знала. Я знала только, что мы вместе. И что бы ни случилось, я не отпущу его.
Даже если весь мир будет против.
Даже если его семья — та, которая не знала о нем восемнадцать лет — сделает всё, чтобы он исчез.
Даже если он сам захочет убежать.
Я буду рядом.
Потому что я обещала.
Той, кто смотрит на меня с фотографии в деревянной рамке. Той, кто выбрал молчание вместо правды и умер, так ничего и не сказав.
Я не повторю ее ошибку.
Я буду говорить. Буду любить. Буду бороться.
Даже если это будет стоить мне всего.
А в особняке на окраине города женщина с ледяными глазами смотрела в окно и улыбалась. Она только что закончила разговор с частным детективом.
— Найди мне всё, — сказала она. — Всё об этом парне. Его прошлое, его семью, его связи. Я хочу знать, кто он и зачем пришел в мой дом.
Детектив сказал, что найдет.
Светлана была уверена.
Она всегда находила то, что искала. И всегда уничтожала тех, кто вставал на ее пути.
Илья даже не подозревал, что он только что вошел в дом, где его уже ждали. Где его уже ненавидели. Где его уже хоронили.
Война началась.
И в этой войне не будет победителей.
Будут только выжившие.
И мы с Ильей должны были стать среди них.
Прошла неделя.
Неделя, которая вывернула нашу жизнь наизнанку. Неделя, когда Илья каждый день ездил в особняк, играл роль стажера, учился делать вид, что ему интересны рентгеновские снимки и истории болезней. А я сидела дома и ждала. Ждала его звонка. Ждала, когда он скажет: «Всё, Ань, я не могу больше. Я ухожу».
Но он не уходил.
Он возвращался каждый вечер, молчаливый, злой, с горящими глазами, и я видела, как эта семья его пожирает. Не жалеет. Не щадит. Пожирает.
— Сегодня Павел опрокинул суп на мой пиджак, — сказал он в пятый вечер, снимая куртку в прихожей. — Случайно, конечно. Прямо на меня. Горячий суп.
— Ты обжегся?
— Нет. Я успел отскочить. Но пиджак испорчен. Тот самый, который они мне купили, чтобы я «соответствовал статусу».
— Зачем он это сделал?
— Чтобы унизить. Чтобы показать, что я здесь чужой. Что мое место — в грязной одежде, с пятнами на груди.
Он прошел на кухню, сел за стол. Я поставила перед ним чай.
— А Екатерина? — спросила я. — Что Екатерина?
— Екатерина сегодня «случайно» залила мой ноутбук водой. Тот самый, который дал отец. С документами. Со снимками. Со всем, что я там собрал.
— Данные сохранились?
— Нет, — он усмехнулся. — Но я делал копии. Я не идиот, Ань. Я знаю, что они будут делать всё, чтобы меня выжить. Я готов.
— Ты готов к чему?
— К войне.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, что пугало меня больше всего. Не страх. Не гнев. Привыкание. Он привыкал к этому аду. Привыкал к унижениям. Привыкал к мысли, что это — его жизнь.
— Илья, — сказала я тихо. — Может, хватит? Может, не надо туда ездить?
— Надо, — он отпил чай. — Я обещал отцу.
— Твой отец поймет.
— Мой отец умирает. — Голос его дрогнул. — Сегодня он не встал с постели. Вызвали врача. Сказали, что химия больше не помогает. Что осталось… недели. Может, две.
Я села рядом, взяла его за руку.
— Илья…
— Не надо, — он выдернул руку. — Не надо меня жалеть. Я сам выбрал. Я знал, на что иду.
— Ты не знал. Ты не знал, что они будут издеваться. Что они будут делать всё, чтобы ты сломался.
— Они не сломают меня.
— Они уже ломают. Я вижу.
Он замолчал. Долго сидел, глядя в стену. Потом сказал тихо, почти шепотом:
— Сегодня Светлана пригласила меня в гостиную. Сказала, что хочет поговорить. Я пришел. Она сидела в кресле, пила чай, улыбалась. Такая добрая, такая заботливая. Спросила, как мне живется, как моя мама, чем она занимается.
— А ты?
— Я сказал, что мама умерла. Она сделала такое лицо… такое сочувственное. Сказала: «Бедный мальчик, вы, наверное, совсем один». И предложила… предложила переехать к ним. Пока я буду стажироваться.
— Что?!
— Да. Она сказала, что у них есть свободная комната. Что они будут рады. Что Николай Петрович будет спокоен, зная, что я под присмотром.
— Илья, это ловушка.
— Я знаю. — Он усмехнулся. — Я отказался. Сказал, что у меня есть дом. Что я не нуждаюсь. Она улыбнулась и сказала: «Как хотите. Но предложение остается в силе».
— Она что-то задумала.
— Она всё время что-то задумывает. Вопрос — что.
Он встал, подошел к окну. За окном темнело, фонари зажигались один за другим, отбрасывая желтые круги на мокрый асфальт.
— Знаешь, что самое страшное? — спросил он, не оборачиваясь.
— Что?
— Я начинаю их понимать. Павла. Екатерину. Светлану. Они боятся. Боятся, что я пришел забрать то, что принадлежит им. Что отец оставит всё мне. Что они останутся ни с чем. Они защищают свою территорию. Как звери. Я бы делал то же самое на их месте.
— Ты не такой.
— Откуда ты знаешь? — Он обернулся. — Ты знаешь меня? Ты знаешь, на что я способен, если меня припереть к стене?
— Знаю. Ты добрый. Ты не способен на подлость.
— А если меня лишат всего? Если отнимут последнее? Если сделают так, что мне нечем будет дышать? Я не знаю, что тогда сделаю. Я боюсь себя, Ань. Боюсь, что во мне проснется что-то… такое же, как в них.
Я подошла, встала рядом.
— Не проснется. Потому что ты — это не они. Ты — это твоя мать. Которая работала на трех работах, чтобы у тебя было будущее. Которая отказалась от помощи, чтобы не быть обузой. Которая любила тебя. Настоящей любовью. Не той, что требует, не той, что защищает. А той, что отдает.
— Она отдала слишком много, — сказал он тихо. — Она отдала всю себя. И что в итоге?
— В итоге — ты. Ты — ее главный итог. И я верю, что ты не сломаешься.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, чего не видела раньше. Уязвимость. Он был сильным, но сейчас, в этот момент, он был просто мальчиком, который потерял мать, нашел отца и понял, что теряет и его.
— Обними меня, — сказал он.
Я обняла. Он прижался щекой к моей голове, и я чувствовала, как бьется его сердце. Слишком быстро. Слишком тревожно.
— Я боюсь, — прошептал он. — Я боюсь, что, когда он умрет, они сожрут меня. Я боюсь, что не смогу защитить себя. Я боюсь, что стану таким же, как они. Озлобленным. Жадным. Ненавидящим.
— Не станешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я не дам.
Он засмеялся. Тихо, сквозь слезы.
— Моя маленькая Анна. Моя защитница.
— Я серьезно.
— Я знаю. — Он отстранился, посмотрел на меня. — Я знаю, что ты серьезно. Поэтому ты… поэтому ты единственная, кто у меня есть.
— У тебя есть отец.
— У меня есть больной старик, который умрет через две недели. И который не может защитить меня даже сейчас.
— Он пытается.
— Он пытается. Но у него нет сил. Сегодня он сказал мне: «Илья, беги. Уезжай отсюда. Я не хочу, чтобы ты страдал». А я сказал: «Нет. Я останусь. Пока вы живы». И он заплакал. Впервые за всю неделю. Он сидел в кресле, смотрел на меня и плакал. И говорил: «Прости. Прости меня за всё».
— А ты?
— А я сказал: «Я не прощаю. Но я рядом». Этого достаточно.
Он сел на диван, уставился в одну точку. Я села рядом, положила голову ему на плечо.
— Ань, — сказал он. — Ты знаешь, что Светлана наняла частного детектива?
Я замерла.
— Откуда ты знаешь?
— Я видел. Вчера, когда приехал, у ворот стояла машина. Я подумал, что кто-то из гостей. А потом увидел, как из машины выходит мужчина с папкой. Светлана встретила его на крыльце. Они говорили о чем-то, и она передала ему конверт. Толстый. С деньгами.
— Ты уверен?
— Я не слепой. Я знаю, что она ищет. Она хочет найти доказательства того, что я — сын ее мужа. Чтобы уничтожить меня до того, как отец успеет подписать документы.
— Но он уже подписал.
— Он подписал. Но они могут оспорить. Если докажут, что он был невменяем, что я оказывал давление, что он не отдавал отчета в своих действиях.
— Он хирург. Он в своем уме.
— Он умирает. Он принимает сильные обезболивающие. Они могут сказать, что он был под их воздействием. И суд поверит. Потому что у них — деньги, адвокаты, связи. А у меня — ничего.
— У тебя есть я.
— Этого мало, Ань. Я не хочу впутывать тебя в это дерьмо. Если они узнают, что ты для меня значишь, они начнут охотиться и на тебя.
— Пусть охотятся. Я не боюсь.
— А я боюсь. Я боюсь за тебя. За твою жизнь. За твою безопасность. Если с тобой что-то случится из-за меня, я себе не прощу.
— Ничего не случится.
— Ты не знаешь этих людей. Я узнал. Павел — он не просто жадный. Он опасный. Сегодня он завел меня в операционную, показал инструменты и сказал: «Знаешь, сколько людей умерло на этом столе? И никто не задавал вопросов. Потому что смерть — это просто статистика».
— Он угрожал тебе?
— Он дал понять, что может сделать так, что я исчезну. И никто не будет искать.
— Надо сказать отцу.
— Отцу? — Илья усмехнулся. — Отцу, который лежит в кровати и не может встать? Отцу, который каждое утро спрашивает, сколько ему осталось? Он не сможет защитить меня. Он не может защитить даже себя.
— Тогда уедем. Прямо сейчас. Уедем из города. Начнем новую жизнь.
— Не могу. Я обещал.
— Обещания, данные умирающему…
— Это не имеет значения. Я обещал. Я буду рядом, пока он жив. А когда он умрет… когда он умрет, я уйду. И никогда не вернусь.
Он взял меня за руку, сжал.
— Потерпи, Ань. Еще немного. Еще неделю. Или две. А потом всё закончится.
— Ничего не закончится. Они не отстанут.
— Отстанут, когда узнают, что я не претендую на наследство. Я скажу им. При всех. При адвокатах. Я откажусь. Пусть забирают всё. Мне ничего не нужно.
— Твой отец хотел…
— Мой отец хотел, чтобы у меня было будущее. Но мое будущее — не в их деньгах. Мое будущее — там, где я сам построю свою жизнь. Без них. Без их грязных денег.
Я хотела сказать что-то еще, но в этот момент зазвонил телефон Ильи. Он посмотрел на экран, и лицо его изменилось.
— Павел, — сказал он. — Что ему нужно в десять вечера?
Он принял вызов.
— Слушаю… Что?.. Когда?.. Я сейчас приеду.
Он вскочил, начал лихорадочно одеваться.
— Что случилось? — спросила я.
— Отец. Ему стало плохо. Врачи сказали, что это конец. Павел сказал, что если я хочу попрощаться, то должен приехать сейчас.
— Я с тобой.
— Нет. Оставайся здесь.
— Илья!
— Ань, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видела это. Оставайся. Я позвоню.
Он выбежал, хлопнув дверью. Я осталась одна.
Ждать.
Я ненавидела ждать. Всегда ненавидела. Когда Илья пропадал на два дня после смерти матери, я ждала. Когда он первый раз поехал в особняк, я ждала. И сейчас я ждала. Сидела на диване, сжимая телефон, и смотрела на экран. Ждала звонка. Ждала сообщения. Ждала.
Час. Два. Три.
В три часа ночи телефон зазвонил.
— Илья?
— Ань, — голос его был странным. Слишком спокойным. Слишком пустым. — Он жив. Его откачали. Но врачи сказали, что это ненадолго. День. Два. Может, три.
— Ты где?
— В особняке. Я остался. Светлана предложила переночевать. Я согласился.
— Ты с ума сошел! Ты не можешь там оставаться!
— Могу. Я хочу быть рядом, когда он умрет. Я не хочу, чтобы он умирал один. Как она.
— Илья…
— Всё, Ань. Я позвоню завтра. Не жди.
Он сбросил вызов.
Я не спала всю ночь. Сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За окном было темно, только редкие фонари горели, отбрасывая свет на пустые улицы. Город спал. А я думала о том, что Илья сейчас там, в этом доме, среди людей, которые хотят его смерти. И никто не может ему помочь.
На следующее утро я поехала в особняк.
Меня не хотели пускать. Охранник сказал, что семья не принимает гостей. Я сказала, что я не гость, я сиделка, что Николай Петрович лично просил меня приехать. Охранник позвонил, кого-то спросил, потом открыл ворота.
В доме было тихо. Слишком тихо. Как в больнице перед смертью. Я прошла в гостиную — там никого не было. Поднялась на второй этаж — в коридоре стояла Екатерина. Увидела меня, и лицо ее исказилось.
— А вы что здесь делаете? — спросила она. Голос холодный, злой.
— Я приехала к Илье.
— Илья сейчас с отцом. Его никого нельзя беспокоить.
— Я подожду.
— Вам лучше уйти. Здесь не место посторонним.
— Я не посторонняя.
Екатерина усмехнулась.
— А кто вы? Девушка? Любовница? Или просто прилипала, которая хочет урвать кусок от нашего пирога?
— Я приехала не за деньгами.
— Конечно. Все приезжают не за деньгами. А потом оказывается, что деньги — единственная причина, по которой они вообще здесь появились.
— Вы ошибаетесь.
— Я никогда не ошибаюсь в людях. — Она подошла ближе. — Я знаю, кто вы. Илья — незаконнорожденный сын моего отца. А вы — его девушка, которая хочет стать богатой. Но у вас ничего не выйдет. Мы сделаем всё, чтобы вы не получили ни копейки.
— Мне не нужны ваши деньги.
— Тогда зачем вы здесь?
— Я здесь, чтобы поддержать Илью. Он потерял мать. Он теряет отца. Он один.
— Он не один. У него есть мы.
— Вы? — я посмотрела на нее. — Вы, кто залил его ноутбук водой? Кто опрокинул суп на его пиджак? Кто смотрит на него как на врага? Это вы — его семья?
— Он и есть враг, — прошипела Екатерина. — Он пришел в наш дом, чтобы украсть то, что принадлежит нам. Он охотник за наследством. И вы такая же.
— Вы ничего не знаете об Илье.
— Я знаю, что он — сын шлюхи, которая соблазнила моего отца и хотела разрушить нашу семью. И что он такой же, как она.
Я замахнулась. Не знаю, что на меня нашло. Я никогда никого не била. Но в этот момент я была готова ударить ее. Ударить за каждое слово, которое она сказала об Илье. О Лидии Павловне. О нас.
— Не смейте, — раздался голос сзади.
Я обернулась. В дверях стоял Павел. В белом халате, с хирургическими перчатками в руках. Он смотрел на меня тяжелым взглядом.
— Екатерина, оставь нас, — сказал он. — Я поговорю с гостьей.
Екатерина усмехнулась и ушла. Павел подошел ближе.
— Вы Анна? — спросил он.
— Да.
— Илья о вас говорил. Он сказал, что вы его единственная опора. Что без вас он не справится.
— Где он?
— С отцом. Они разговаривают. Я не хочу им мешать. Но с вами… с вами я хочу поговорить.
— О чем?
— О вас. Об Илье. О том, что будет после смерти отца.
— Ничего не будет. Мы уедем.
— Уедете? — Павел усмехнулся. — Вы думаете, мы вам позволим?
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что, когда отец умрет, начнется война за наследство. Илья — наследник. Незаконный, но наследник. Он имеет право на долю. И мы… мы не хотим с ним делиться.
— Он не будет претендовать.
— Вы так думаете? А я думаю, что каждый человек, когда видит такие деньги, начинает претендовать. Даже если говорит обратное.
— Илья не такой.
— Вы уверены? — Павел посмотрел на меня. — Вы уверены, что знаете его? Что он не предаст вас, когда получит деньги? Что он не бросит вас, как только станет богатым?
— Я уверена.
— Зря. Такие, как Илья, не умеют любить. Они умеют только брать. Их матери вырастили их так, чтобы они брали всё, что могут. А когда не могут — ныли и жаловались.
— Ваша мать тоже вырастила вас. И вы — берете. Вы берете чужое. Вы готовы убить, чтобы не делиться.
Павел шагнул ко мне.
— Вы ничего не знаете о моей матери, — сказал он тихо. — Вы не знаете, сколько она выстрадала из-за этого… из-за отца. Из-за его измен. Из-за его тайной жизни. Она заслужила то, что получит. А этот парень… он не заслужил ничего.
— Он заслужил. Он заслужил право знать своего отца. Он заслужил право быть рядом с ним, когда тот умирает. Он заслужил право на память. А деньги… деньги он не возьмет.
— Посмотрим, — Павел усмехнулся. — Скоро узнаем, чего он стоит на самом деле.
Он ушел. Я осталась одна в коридоре.
Спустя час из комнаты Николая Петровича вышел Илья. Он был бледным, осунувшимся, с красными глазами. Увидел меня и остановился.
— Ты здесь, — сказал он.
— Я здесь.
— Зачем?
— Чтобы быть рядом.
Он подошел, взял меня за руку.
— Он умирает, — сказал он. — Врачи сказали, что сегодня или завтра. Он не хочет ехать в больницу. Хочет умереть дома.
— Как она.
— Да. Как она. — Он усмехнулся горько. — Они так похожи. Оба выбрали смерть, чтобы не быть обузой.
— Ты с ним говорил?
— Говорил. Он просил прощения. Опять. Сказал, что хотел бы вернуть время. Что если бы мог, он бы выбрал нас. Меня и маму. Что он никогда не любил Светлану. Что она была… что она была ошибкой.
— А ты?
— Я сказал, что не держу зла. Что я прощаю. — Он посмотрел на меня. — Я солгал, Ань. Я не прощаю. Я не могу простить. Но я не хочу, чтобы он умирал с мыслью, что я ненавижу его. Он и так настрадался.
— Ты добрый.
— Я слабый. Добрый бы простил по-настоящему. А я… я просто не хочу, чтобы он страдал.
Он сел на стул, стоящий у стены.
— Павел был у отца до меня, — сказал он. — Они ругались. Я слышал. Павел требовал, чтобы отец изменил завещание. Говорил, что я не имею права на наследство. Что я чужой. Что если отец не изменит завещание, он сделает так, что я пожалею.
— Что он сделает?
— Не знаю. Но он сказал: «Я хирург, отец. Я знаю, как сделать так, чтобы человек исчез. И никто не найдет его. Никогда».
— Это угроза.
— Это обещание. — Илья посмотрел на меня. — Я боюсь не за себя, Ань. Я боюсь за тебя. Если они узнают, что ты для меня значишь, они начнут охотиться на тебя. Чтобы надавить на меня.
— Мы уедем. Как только…
— Как только он умрет. Я уеду. И ты со мной.
— Куда?
— Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда. Лишь бы они нас не нашли.
Он сжал мою руку.
— Сегодня ночью, — сказал он. — Он умрет сегодня ночью. Я чувствую. Он ждет. Прощается. Со мной. Со Светланой. С Павлом. С Екатериной. Со всеми.
— Ты будешь рядом?
— Я буду в коридоре. Я не хочу видеть, как он умирает. Но я буду рядом.
Он встал, подошел к окну.
— Знаешь, что он сказал мне сегодня? — спросил он.
— Что?
— Он сказал: «Илья, когда я умру, не будь один. Найди человека, который будет любить тебя. Не как я — издалека, из-за угла. А рядом. Каждый день. Каждый час. Твоя мать не позволила мне быть рядом. Не повторяй ее ошибку».
— А ты?
— Я сказал: «У меня есть Анна». Он улыбнулся. Впервые за всю неделю. Улыбнулся и сказал: «Тогда держись за нее. Не отпускай. Такие, как она, встречаются раз в жизни».
Я подошла, встала рядом.
— Я никуда не уйду, — сказала я. — Я обещала твоей матери. Я обещаю тебе.
— А если я попрошу тебя уйти? Если я скажу, что так будет лучше?
— Не уйду.
— Ты упрямая.
— Как ты.
Он засмеялся. Тихо, сквозь слезы. Обнял меня, прижал к себе.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что ты есть.
Мы стояли у окна, смотрели, как солнце садится за горизонт. Огромный особняк тонул в сумерках, тени становились длиннее, и мне казалось, что этот дом, эта семья, эта жизнь — всё это исчезнет вместе с солнцем. И останемся только мы.
В двенадцать ночи из комнаты Николая Петровича вышла Светлана. Она была спокойна. Слишком спокойна. Глаза сухие, губы сжаты.
— Илья, — сказала она. — Идите к нему. Он просил вас.
Илья встал.
— Вы с ним были? — спросил он.
— Была. Он сказал всё, что хотел. Теперь ваша очередь.
Илья прошел в комнату. Я осталась в коридоре. Светлана стояла рядом, смотрела на меня.
— Вы его любите? — спросила она.
— Да.
— Зря. Он не принесет вам счастья.
— Это мне решать.
— Он принесет вам только боль. Как его мать принесла боль моему мужу. Как его отец принес боль мне. Эта семья — проклята. Я думала, что, выйдя замуж за Николая, я получу всё. А получила только страдания.
— Вы могли уйти.
— Куда? — Она усмехнулась. — У меня были дети. У меня был статус. Я не могла уйти. Я должна была терпеть. Терпеть его измены. Его тайные встречи. Его любовь к другой. Которую он пронес через всю жизнь.
— Вы знали о Лидии Павловне?
— Знала. Всегда. Я знала, что она существует. Знала, что он любит ее. Знала, что она родила ему ребенка. Я знала всё. И молчала. Потому что если бы я заговорила, он ушел бы. К ней. К ним. И я осталась бы ни с чем.
— Вы боялись.
— Я была умна. Я знала, что, если я промолчу, он останется. Будет приходить домой. Будет спать в моей постели. Будет делать вид, что всё хорошо. А если я заговорю — я потеряю всё.
— Вы потеряли всё, даже не заговорив.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела ненависть. Чистую, животную ненависть.
— Вы ничего не понимаете, — сказала она. — Вы молоды. Вы думаете, что любовь — это всё. Что она победит. Но любовь не побеждает. Любовь — это слабость. Это дыра, в которую утекает жизнь. Я была сильной. Я сохранила семью. Я сохранила деньги. Я сохранила детей. А Лида… Лида умерла нищей и одинокой. Кто из нас победил?
— Никто. Вы обе проиграли.
Она хотела ответить, но из комнаты раздался крик. Не громкий, скорее всхлип. Я бросилась к двери, но Светлана схватила меня за руку.
— Не смейте, — сказала она. — Это не ваше дело.
— Это мое дело.
Я вырвала руку и вошла.
Николай Петрович лежал на кровати, бледный, осунувшийся, с закрытыми глазами. Илья сидел рядом, держал его за руку. Лицо Ильи было мокрым от слез.
— Он умер, — сказал Илья тихо. — Только что. Он сказал: «Я люблю тебя, сын». И умер.
Я подошла, положила руку ему на плечо.
— Ты был рядом, — сказала я. — Он не умер один.
— Он умер, — повторил Илья. — Я только нашел его, и он умер. Как она. Как будто они оба ждали, когда я вырасту, чтобы умереть. Чтобы оставить меня одного.
— Ты не один.
— Я один, — он поднял на меня глаза. — У меня нет никого. Ни матери, ни отца. Только ты. Но ты… ты не можешь заменить их.
— Я и не пытаюсь. Я просто буду рядом.
Он кивнул, вытер лицо рукавом. Встал, посмотрел на отца.
— Он хотел, чтобы я взял наследство, — сказал он. — Сказал: «Не отказывайся, Илья. Это твое по праву. Я хочу, чтобы у тебя было будущее». А я сказал: «Я подумаю». Я не хотел, чтобы он умирал с мыслью, что я отказываюсь.
— Ты примешь?
— Не знаю. — Он посмотрел на меня. — Если я приму, они объявят мне войну. Если не приму — тоже объявят. У меня нет выбора. Они уже решили, что я враг. И будут уничтожать меня, независимо от того, возьму я деньги или нет.
— Тогда борись.
— За что? За деньги, которые мне не нужны? За бизнес, в котором я ничего не смыслю? За дом, где меня ненавидят?
— За память. За правду. За себя.
Он долго молчал. Потом кивнул.
— Завтра придут адвокаты, — сказал он. — Завтра начнется война.
— Мы готовы.
— Мы? — Он посмотрел на меня. — Ты не обязана…
— Я обязана. Я обещала твоей матери. Я буду с тобой.
Он взял меня за руку, сжал.
— Тогда пойдем, — сказал он. — Нас ждут.
Мы вышли в коридор. Светлана стояла у двери, смотрела на нас.
— Он умер? — спросила она.
— Да, — ответил Илья.
— Хорошо, — сказала она. — Теперь начинается настоящее.
Она ушла, не оглядываясь.
Мы остались одни. В коридоре огромного особняка, где пахло смертью и ненавистью. Где люди, которые должны были быть семьей, готовились разорвать друг друга.
— Ты как? — спросила я.
— Я потерял отца, — сказал Илья. — Я только что нашел его, и я потерял его. Это самое страшное, что было в моей жизни.
— Страшнее смерти матери?
— Это другое. Мать… я знал, что она умрет. Я готовился. А отец… я только начал привыкать, что он есть. Что я не один. Что у меня есть корни. И теперь… теперь их нет.
— Есть ты. И есть я.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то, чего не видела раньше. Не благодарность. Не утешение. Что-то большее.
— Ань, — сказал он. — Я… я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что они сделают. Но я знаю одно: я не хочу потерять тебя. Ты — единственное, что у меня осталось.
— Я никуда не уйду.
— Я знаю. — Он улыбнулся. — Ты уже говорила.
— И буду говорить. Каждый день. Пока ты не поверишь.
— Я верю. — Он обнял меня. — Я верю.
Мы стояли в коридоре, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьется рядом с моим. Одно сердце на двоих. Одна боль. Одна надежда.
Завтра начнется война. Завтра они попытаются уничтожить его. Но сегодня — сегодня мы были вместе. И этого было достаточно.
Внизу хлопнула дверь. Я слышала голоса — Павла, Екатерины, Светланы. Они что-то обсуждали, спорили, кричали. Делили шкуру неубитого медведя.
— Они уже начали, — сказал Илья.
— Пусть, — я взяла его за руку. — Пойдем. Здесь нам не место.
— Куда?
— Домой.
Он кивнул. Мы спустились вниз, прошли мимо гостиной, где Светлана сидела с адвокатом, не обращая на нас внимания. Вышли на улицу. Ночь была холодной, звезды яркими.
— Смотри, — сказал Илья, показывая вверх. — Она смотрит.
— Кто?
— Мама. Она обещала смотреть. И я верю, что она смотрит. И гордится. Тем, что я не сломался. Что я не убежал. Что я был рядом с ним, когда он умирал.
— Она гордится.
— Ты думаешь?
— Я знаю.
Мы сели в такси, поехали домой. Город спал, только редкие огни горели в окнах. Я смотрела на эти огни и думала о том, сколько в каждом из них — боли, надежды, страха. Сколько людей не спят, потому что боятся будущего. Потому что потеряли тех, кого любили. Потому что боятся потерять.
— Ань, — сказал Илья. — Я хочу попросить тебя кое о чем.
— О чем?
— Если они начнут… если они сделают что-то… не пытайся меня защитить. Уходи. Спасай себя.
— Нет.
— Ань…
— Я сказала нет. Я не уйду. Я не брошу тебя. Как они бросили. Как мать бросила отца. Как отец бросил тебя. Я не такая.
— Ты не такая, — он сжал мою руку. — Ты другая. Ты лучше.
— Я просто я.
— Этого достаточно.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно и видела свое отражение. Уставшее, бледное, но с горящими глазами. Я была готова. Готова к войне. Готова к боли. Готова ко всему, что они придумают.
Потому что у меня был Илья.
А у него была я.
И этого было достаточно, чтобы выстоять против всего мира.
Вернувшись домой, мы сели на кухне, пили чай, молчали. Илья смотрел в стену, и я видела, как он переживает заново каждую минуту последних дней. Как прощается с отцом, которого только что нашел. Как прощается с матерью, которую потерял.
— Завтра, — сказал он. — Завтра начнется.
— Я буду с тобой.
— Я знаю. Я знаю, Ань. Ты всегда со мной.
Он встал, подошел ко мне, взял за руки.
— Я не знаю, что будет. Не знаю, смогу ли я выстоять. Но я знаю, что если ты рядом, у меня есть шанс.
— Есть.
— Тогда давай спать. Завтра тяжелый день.
Он пошел в комнату, я осталась на кухне. Не могла уснуть. Смотрела в окно, на звезды, и думала о Лидии Павловне. О том, что она сказала бы, если бы видела нас сейчас. О том, что она сделала бы.
— Я сберегу его, — сказала я тихо. — Я обещала. И я сберегу.
Звезды молчали. Но мне показалось, что одна из них мигнула ярче.
Или мне просто хотелось в это верить.
---
На следующее утро мы приехали в особняк. У ворот стояло несколько машин — адвокаты, нотариусы, какие-то люди в костюмах. Охранник пропустил нас без вопросов.
В холле было шумно. Светлана сидела в кресле, окруженная адвокатами. Павел и Екатерина стояли рядом, перешептываясь. Увидев Илью, они замолчали.
— А, стажер пришел, — усмехнулся Павел. — На похороны? Или на дележку?
— Я пришел, чтобы присутствовать при вскрытии завещания, — спокойно ответил Илья.
— Завещания? — Павел засмеялся. — Какое завещание? Отец был не в себе. Он принимал сильные лекарства. Любое завещание, подписанное в последние недели, можно оспорить.
— Адвокаты скажут, — сказал Илья.
— Адвокаты наши, — Павел подошел ближе. — Они скажут то, что мы им скажем. Ты ничего не получишь, парень. Убирайся, пока можешь.
— Я никуда не уйду.
— Тогда пеняй на себя.
Павел отошел. Я взяла Илью за руку.
— Ты уверен? — спросила я.
— Уверен. Я должен это сделать. Ради него. Ради нее. Ради себя.
В комнату вошел нотариус, пожилой мужчина с серьезным лицом.
— Все собрались? — спросил он.
— Да, — ответила Светлана.
— Тогда начнем.
Он открыл конверт, достал документ. Все замерли.
— Я, Николай Петрович Волков, находясь в здравом уме и твердой памяти, завещаю…
Он читал, и с каждым словом лица присутствующих менялись. Светлана бледнела. Павел сжимал кулаки. Екатерина кусала губы.
А я смотрела на Илью. Он стоял спокойно, смотрел в одну точку и слушал. Слушал, как его отец в последний раз говорит с ним. Через бумагу. Через слова, которые останутся навсегда.
— …контрольный пакет акций сети клиник «Волков-Мед» завещаю моему сыну, Илье Андреевичу Соболеву, проживающему по адресу…
— Это невозможно! — закричал Павел. — Он не может! Это незаконно!
— Завещание составлено в соответствии с законом, — сказал нотариус. — Подписано лично Николаем Петровичем в присутствии свидетелей. Все необходимые экспертизы пройдены.
— Он был невменяем! — крикнула Светлана. — Он принимал лекарства!
— Экспертиза подтвердила его вменяемость на момент подписания. — Нотариус посмотрел на Светлану. — У вас есть право оспорить завещание в суде.
— Мы оспорим! — Павел шагнул к Илье. — Ты ничего не получишь! Я уничтожу тебя!
— Попробуй, — спокойно сказал Илья.
Павел замахнулся, но я встала между ними.
— Не смейте, — сказала я. — Не смейте его трогать.
— Уберите эту… — начал Павел.
— Прекратите! — крикнула Светлана. — Прекратите все!
Все замолчали. Светлана подошла к Илье, посмотрела ему в глаза.
— Ты получишь то, что хотел? — спросила она.
— Я не хотел ничего, — ответил Илья.
— Лжешь.
— Я не лгу. Я пришел, чтобы быть рядом с отцом, пока он умирает. Деньги мне не нужны.
— Тогда откажись.
— Я не откажусь.
— Почему?
— Потому что он хотел, чтобы я взял. И я возьму. Не для себя. Для него.
Светлана смотрела на него долго. Потом усмехнулась.
— Ты — его сын, — сказала она. — Такой же упрямый. Такая же ошибка.
Она повернулась и ушла.
Павел и Екатерина вышли следом, бросая на Илью полные ненависти взгляды.
Мы остались одни в холле.
— Ты как? — спросила я.
— Я сделал это, — сказал Илья. — Я сделал то, что он хотел.
— Ты молодец.
— Я не молодец. Я просто… я не мог отказать ему. Не в последний раз.
Он взял меня за руку.
— Пойдем, — сказал он. — Здесь нам больше нечего делать.
Мы вышли на улицу. Солнце светило ярко, но мне казалось, что мир стал холоднее. Темнее. Опаснее.
— Они не отступят, — сказал Илья. — Они будут бороться. Будут уничтожать меня. Будут делать всё, чтобы я не получил ничего.
— Мы справимся.
— Ты веришь?
— Верю.
Он улыбнулся. Слабо, едва заметно. Но это была улыбка.
— Тогда поехали домой, — сказал он. — Нас ждет еще много дерьма. Я чувствую.
Мы сели в такси, поехали.
Я смотрела в окно и видела, как особняк, где мы провели столько дней, остается позади. Как он становится меньше, меньше, превращается в точку.
— Ань, — сказал Илья.
— Да?
— Спасибо. За то, что была рядом.
— Всегда пожалуйста.
Он взял меня за руку, и мы поехали домой.
Домой, где нас ждали новые испытания. Где нас ждала война. Где нас ждала жизнь.
Но мы были готовы. Вместе.
Потому что вместе мы могли всё.
Даже победить семью, которая хотела нас уничтожить.
Даже выстоять против тех, кто готов на всё ради денег.
Даже сохранить любовь, когда весь мир против.
Мы были готовы.
И мы победим.
Я знала это.
Потому что у нас было то, чего не было у них.
Правда. Память. Любовь.
И были мы, друг у друга
Продолжение здесь:
Начало по ссылке ниже
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)