Представь, ты влиятельный человек в областном центре. У тебя есть власть, связи, деньги. Твоя подпись решает судьбы. Твой телефонный звонок может закрыть любое дело. Ты знаешь, что система работает на тебя. Кто посмеет что-то сказать? Кто посмеет спросить?
И вот появляется она — журналистка областной газеты. Тридцать лет, умные глаза, блокнот в руках. Задаёт вопросы, копает, не отступает. Смотрит на тебя так, будто твои регалии ничего не значат. Это надо исправить. Надо показать ей место.
Сейчас ты уверен, что всё под контролем. Через четырнадцать лет тебя не станет, как и восьмерых твоих коллег. Один за другим. От внешне естественных причин: сердце, несчастный случай, болезнь. Никто ничего не заподозрит.
А она будет смотреть на список, где вычеркнуты все девять имён, и думать: было ли это правильно?
***
Областной центр. Средняя полоса России. Конец 1998 года. Город промышленный, серый, типичный для своего времени. Заводы ещё работают, но зарплаты задерживают. Люди выживают как могут. Власть далёкая, недосягаемая, существует в своём мире. А есть те, кто пытается заглянуть в этот мир.
Анна Морозова, двадцать девять лет. Журналист-расследователь областной газеты «Правда и только». Семь лет в профессии. Она из тех, кто не умеет молчать, когда видит несправедливость. Не умеет закрывать глаза, когда все вокруг закрывают. Её материалы неудобные. Она пишет о том, о чём не принято писать: о разворованных бюджетах, о фиктивных тендерах, о людях, которые считают себя неприкасаемыми.
Её напарник — Игорь Светлов. Двадцать шесть лет. Фотокорреспондент. Коллега. Друг. Мальчишка с открытым лицом и фотоаппаратом на шее. Он снимает то, что другие боятся снимать. Вместе они — команда. Небольшая, но упрямая.
Анна получила звонок в середине сентября. Голос на другом конце трубки — глухой, осторожный. Мужчина средних лет явно боится. Он говорит о строительстве новой областной больницы. О том, что деньги идут не туда. О схеме, в которой участвуют большие люди. Очень большие. Даёт имена, должности. Обещает документы, если она согласится встретиться.
Анна соглашается. Она привыкла к таким звонкам. Анонимные источники — часть работы. Иногда они сливаются в последний момент. Иногда дают золото.
Она начинает копать. Документы в областной администрации. Тендеры на строительство. Подрядчики. Суммы не сходятся. Больница рассчитана на триста коек. Бюджет — пятьдесят миллионов. Огромные деньги для областного центра, но если посмотреть внимательно, цифры странные.
Поставщики материалов — фирмы-однодневки. Юридические адреса — несуществующие. Подписи — одни и те же. Анна копает глубже. Находит связи. Директор одной фирмы — родственник заместителя губернатора. Владелец другой — человек из окружения вице-губернатора. Третья фирма оформлена на жену начальника областного управления здравоохранения.
Схема простая, как всё гениальное: завышенные цены, фиктивные подрядчики, откаты наверх. Из пятидесяти миллионов на строительство идёт от силы двадцать. Остальное оседает в карманах.
Анна составляет список. Девять человек: вице-губернатор Алексей Краморов, его заместитель Лобанов, начальник управления здравоохранения Карпов, прокурор области Селезнёв, судья Воронов, начальник областного управления полиции Дубов, трое бизнесменов — Бугров, Тюрин, Шаров. Все связаны. Все в доле.
Она пишет материал. Пятнадцать страниц текста. Документы, фотографии, свидетельства. Игорь снимает всё на плёнку. У них есть доказательства. Железобетонные.
Анна приносит материал главному редактору. Старый журналист, видавший виды. Он читает, молчит, потом смотрит на неё тяжело.
— Аня, ты понимаешь, на что замахиваешься?
— Понимаю. Это опасно. Очень опасно.
— Если мы не напишем, кто напишет?
Он вздыхает.
— Хорошо. Публикуем. Но будь осторожна.
Материал готов к печати. Завтра утром он выйдет в свет. Девять человек увидят свои имена в газете. Их карьеры рухнут. Возможно, последуют уголовные дела.
Анна не спит всю ночь. Перечитывает текст, проверяет факты. Всё на месте. Всё правильно. Она делает своё дело. Она журналист.
Звонок пришёл поздно вечером пятнадцатого октября. Тот же глухой голос, анонимный источник.
— У меня есть ещё документы, тех, которых у вас нет. Окончательное доказательство. Встретиться где?
— Старый мясокомбинат на окраине. Заброшен лет пять. Я буду там в десять вечера. Один.
Анна колеблется секунду. Потом соглашается. Кладёт трубку. Игорь рядом. Он слышал разговор.
— Ты не пойдёшь туда одна.
— Игорь, это моя работа.
— И моя тоже. Я иду с тобой.
Они спорят пять минут, потом Анна сдаётся.
— Ладно, пошли вместе.
На улице холодно. Октябрь в средней полосе — промозглый, сырой, моросит дождь. Они ловят такси. Водитель мрачный, молчаливый. Везёт на окраину, туда, где давно никто не живёт. Промзона. Заброшенные здания, разбитые окна, заросли бурьяна.
Мясокомбинат стоит в конце улицы. Огромное серое здание. Когда-то здесь кипела жизнь. Сейчас — мёртвая тишина. Водитель высаживает их у ворот. Уезжает быстро. Не хочет задерживаться в таком месте.
Анна и Игорь входят на территорию. Ворота открыты. Внутри темно. Фонари не работают. Игорь достаёт фонарик. Луч света режет темноту. Старое оборудование, ржавые конвейеры, разбитые окна. Запах плесени и затхлости.
Анна идёт первой. Игорь рядом. Светит. Они проходят через цех, потом ещё один. Находят помещение в глубине. Дверь приоткрыта. Внутри горит свет. Тусклая лампочка под потолком.
Анна останавливается. Что-то не так. Она чувствует. Игорь тоже напрягается.
— Может, вернёмся?
Она качает головой.
— Нет, мы уже здесь.
Они входят. Внутри большая комната. Бывший склад. Пустой. Никакого источника. Дверь за спиной захлопывается.
Оборачиваются. Из темноты выходят люди. Один, два, пять, девять. Девять мужчин. Анна узнаёт их всех. Краморов впереди. Высокий, представительный. Дорогой костюм, холодные глаза. Рядом остальные: Лобанов, Карпов, Селезнёв, Дубов, судья Воронов, трое бизнесменов.
Все те, кто в её списке. Все, о ком она написала.
— Добрый вечер, Анна Викторовна! — Краморов говорит спокойно, почти вежливо. — Спасибо, что пришли. Мы хотели поговорить.
Сердце уходит вниз. Анна понимает: это не встреча с источником. Это ловушка.
Игорь отступает, загораживая её. Достаёт фотоаппарат. На нём плёнка. Все документы, все фотографии.
— Мы уходим. Сейчас.
Краморов качает головой.
— Боюсь, нет. У нас разговор.
Игорь поднимает камеру.
— Не подходите!
Начальник полиции Дубов достаёт пистолет. Медленно, без спешки наводит. Выстрел. Один, громкий в замкнутом пространстве.
Игорь падает. Медленно, как в замедленной съёмке. Фотоаппарат вылетает из рук, разбивается о бетон. Он лежит неподвижно.
Анна кричит, бросается к нему. Её хватают сзади. Крепко. Больно. Она вырывается, кричит, зовёт на помощь. Никто не слышит. Заброшенная промзона, ночь, дождь.
То, что произошло дальше, изменило две жизни навсегда. Одну оборвало, другую сломало и переродило.
Пятьдесят минут. Девять человек. Она считала. Не специально, просто мозг цеплялся за цифры, чтобы не сойти с ума. Считала секунды, считала минуты.
Краморов — первый. Он не торопился. Смотрел ей в глаза.
— Видишь, журналистка, не надо было лезть. Я предлагал по-хорошему.
Бугров — второй. Вонял коньяком, смеялся.
Дубов — третий. Тот, кто застрелил Игоря. Холодный, методичный.
Селезнёв — четвёртый. Прокурор, уважаемый человек. Смотрел мимо неё.
Карпов — пятый. Он извинялся шёпотом: «Прости, прости», — но не останавливался.
Воронов — шестой. Судья. Молчаливый.
Лобанов — седьмой. Заместитель губернатора. Торопился.
Тюрин — восьмой. Бизнесмен. Татуировка на плече.
Шаров — девятый. Самый молодой. Ему около тридцати. Он колебался, но не ушёл.
Когда закончили, Краморов застегнул ремень, поправил костюм, присел рядом с ней, провёл рукой по её волосам.
— Видишь, ничего страшного. Ты жива. Через месяц забудешь.
Она смотрела в потолок. Лампочка гудела, мигала. Тени плясали по стенам.
— Опубликуешь хоть строчку? — сказал Краморов тихо. — С твоими родителями случится то же самое. Мы знаем, где они живут. Понятно?
Она не ответила. Не могла. Горло перехватило.
— Вот и умница.
Её завернули в старый брезент, погрузили в машину. Везли долго. Потом вытащили, бросили в лесу у дороги.
— Прощай, журналистка, не поминай лихом.
Смех. Хлопнула дверь. Машина уехала.
Она лежала на земле, смотрела в небо. Звёзды. Тысячи звёзд. Холодно. Ночь в октябре — ледяная. Она думала: «Вот так, значит. Вот так это заканчивается». Закрыла глаза.
Нашли её через сутки. Дорожники увидели что-то у обочины. Подошли. Женщина. Живая. Еле дышит. Вызвали скорую. Везли в областную больницу. Ту самую, недостроенную. Ту, о которой она писала.
Две недели в реанимации, операции, переливания. Врачи делали своё дело. Капельницы, уколы, перевязки. Анна молчала. Смотрела в потолок. Не говорила ни слова.
На третий день пришёл следователь. Средних лет, усталый. Сел рядом с койкой.
— Анна Викторовна, вы меня слышите?
Она повернула голову. Молча посмотрела.
— Что произошло той ночью?
Молчание.
— Мы нашли тело вашего коллеги, Игоря Светлова. Огнестрельное ранение. Вы были с ним?
Молчание.
— Анна Викторовна, если вы что-то знаете, скажите. Мы найдём виновных.
Она смотрела на него долго. Потом сказала одно слово:
— Нет.
— Ничего не знаете?
— Не помню.
Контузия.
Следователь вздохнул.
— Хорошо. Если вспомните, сообщите.
Он больше не приходил.
На пятый день врач сообщил ей о последствиях. Полковник медицинской службы, седой, опытный, сел рядом.
— Анна Викторовна, я должен вам сказать: повреждения серьёзные. Мы сделали всё, что могли, но последствия останутся навсегда.
Она кивнула. Поняла без слов.
Через неделю её перевели в обычную палату. Через три — выписали. Официальное заключение в медицинской карте: «Травмы в результате нападения. Предположительно, криминальные элементы». Дело передано в следственный отдел.
Никакого дела не было. Его закрыли через месяц. Официальная версия — нападение неустановленных лиц, мотив — ограбление. Фотокорреспондент Светлов погиб на месте, журналистка Морозова тяжело пострадала. Виновные не найдены. Дело приостановлено до появления новых обстоятельств. Новых обстоятельств не появилось.
Игоря похоронили в середине ноября. Холодный день. Моросил дождь. Анна не пришла. Лежала дома. Не могла встать. Не могла заставить себя.
Материал не опубликовали. Главный редактор пришёл к ней через две недели после выписки. Принёс фрукты, цветы. Сел на край кровати. Молчал долго. Потом сказал:
— Аня, мне очень жаль. Очень. Но доказательств больше нет. Плёнка пропала. Документы изъяты. Свидетелей нет. Я не могу напечатать материал без доказательств.
Она смотрела в стену.
— Понимаю.
Он ушёл. Больше не приходил.
Больница открылась через год. Торжественная церемония. Репортаж по областному телевидению. Краморов перерезает красную ленточку. Улыбается в камеры. Говорит о заботе власти, о будущем, о благополучии жителей.
Рядом стоят остальные: Лобанов, Карпов, Селезнёв. Все в костюмах, при галстуках. Уважаемые люди.
Анна смотрела этот репортаж. Сидела в тёмной комнате перед телевизором. Смотрела на их лица, на улыбки, на уверенность. Они забыли. Для них это был эпизод. Неприятность, которую устранили. Жизнь продолжается.
В тот момент что-то внутри неё сломалось окончательно. Или, наоборот, закалилось.
Она встала, выключила телевизор, достала блокнот, написала девять имён. Крупно, с нажимом. Потом внизу страницы одну фразу: «Все до единого».
Анна ушла из журналистики в декабре. Пришла в редакцию, написала заявление. Главный редактор не удивился.
— Понимаю. Куда пойдёшь?
— Не знаю. Найду что-нибудь.
Она нашла. Районная библиотека № 4. Требовался библиотекарь. Зарплата — сто двадцать рублей. График с девяти до шести. Работа тихая, спокойная.
Анна пришла на собеседование. Заведующая, пожилая женщина в очках, посмотрела на её документы.
— Вы журналист?
— Была.
— Почему ушли?
— Устала.
— Понимаю. Сейчас все устают. Выход на работу — с понедельника.
Библиотека маленькая: два зала, стеллажи с книгами, запах бумажной пыли. Посетителей немного: пенсионеры, студенты, школьники изредка. Работа монотонная: выдавать книги, принимать, ставить на место.
Анна работала тихо, методично. Ни с кем не разговаривала больше необходимого. Коллеги считали её странной — замкнутая, молчаливая.
— После того случая, — шептались за спиной, — видно же, сломалась. Бедная.
Никто не лез. Никто не интересовался. Отлично.
Анна снимала комнату в старой хрущёвке на окраине. Двенадцать квадратных метров. Кровать, стол, шкаф. Окно во двор. Соседи шумные, но ей всё равно.
Она приходила с работы, ужинала, потом садилась за стол. Доставала блокнот. Тот самый, с девятью именами. Читала, перечитывала, добавляла информацию.
Краморов. Вице-губернатор. Пятьдесят два года. Женат, двое детей. Живёт в коттеджном посёлке под охраной. Офис в центре. Ездит на служебной машине с водителем.
Лобанов. Заместитель губернатора. Сорок восемь лет. Разведён. Живёт в квартире в элитном доме. Любит рестораны, сауны.
Карпов. Начальник управления здравоохранения. Пятьдесят пять лет. Вдовец. Живёт один. Каждые выходные ездит на дачу.
Она писала всё: каждую деталь, каждую мелочь. Где живут, где работают, какие привычки, есть ли охрана, семья, болезни, слабости.
Днём она работала в библиотеке, вечерами изучала книги: не художественную литературу, медицину, фармакологию, токсикологию, судебную медицину. Читала часами, делала записи. Мелким почерком в том же блокноте.
Хлорпромазин, нейролептик. В больших дозах в сочетании с алкоголем — остановка сердца. Смерть выглядит естественной.
Дигоксин, сердечный гликозид. Передозировка фатальна. Симптомы похожи на сердечный приступ.
Инсулин, гормон поджелудочной железы. Большая доза вызывает гипогликемическую кому. Летальный исход.
Калий хлористый. Электролит. Внутримышечное введение концентрированного раствора вызывает некроз тканей, сепсис. Мучительная смерть.
Она училась, как хирург изучает анатомию. Как снайпер изучает оружие. Она знала, как спасать жизни. Теперь училась другому.
Через полгода устроилась медсестрой. Курсы переподготовки. Три месяца обучения. Диплом. Работа в районной поликлинике. Процедурный кабинет: уколы, капельницы, перевязки. Зарплата — сто пятьдесят рублей. Главное — доступ.
Склад медикаментов в подвале. Ключи у старшей медсестры. Учёт формальный. Советская система: бумажки, печати. Никакого реального контроля.
Ампула туда, ампула сюда. Никто не заметит. Анна выносила понемногу — по одной-две ампулы в неделю: хлорпромазин, дигоксин, инсулин, снотворное. Прятала дома в жестяной коробке из-под печенья, под кроватью. Копила.
Параллельно собирала информацию. Писала письма старым знакомым, коллегам по журналистике, бывшим источникам. Осторожно, между делом:
— Привет, как дела? Давно не виделись. Кстати, не слышал случайно, куда переехал судья Воронов? Хотела связаться по старому делу.
Обычная переписка, обычные вопросы. Никаких подозрений. Ответы приходили через неделю.
«Воронов переехал в Санкт-Петербург. Судья районного суда. Живёт в Приморском районе. Адрес точный не знаю, но могу узнать».
Она записывала. Ещё письмо. Ещё знакомый.
«Селезнёв остался в том же городе. Прокурор области. Кабинет на площади Ленина. Живёт на улице Гоголя. Дом известный. Охраны нет».
«Карпов переехал в Сочи на пенсии. Частный дом в Адлерском районе. Живёт один».
Паутина информации росла. Медленно. Осторожно. Ниточка за ниточкой.
К концу первого года она знала о каждом из девяти почти всё: где живут, где работают, какой распорядок дня, есть ли охрана, какие болезни, какие привычки. Она была готова.
***
Первым был Семён Бугров, подрядчик, один из трёх бизнесменов. Ему сорок три года. Он заработал на больничной схеме около пяти миллионов. Приехал в Москву сразу после завершения стройки. Купил квартиру в элитном районе, открыл строительную фирму. Жена, двое детей. Внешне успешный человек.
Но Анна знала другое. Бугров — алкоголик. Пьёт каждый день. Вечерами ходит в бар недалеко от дома. Дорогое заведение. Коньяк, виски. Напивается в стельку. Возвращается на такси. Жена давно махнула на него рукой.
Анна приехала в Москву в марте 2001 года. Сняла комнату в общежитии. Дешево — пятьсот рублей в месяц. Устроилась официанткой в тот самый бар. Смена с шести вечера до двух ночи. Зарплата небольшая, но ей было всё равно. Главное — близость.
Бугров приходил почти каждый вечер. Садился за стойку, заказывал коньяк, армянский, дорогой. Пил медленно, смаковал. Разговаривал с барменом, хвастался успехами, деньгами, связями.
Анна работала рядом, подавала закуски, убирала столы, слушала, наблюдала. Он её не замечал. Официантка. Серая мышь. Таких не замечают.
Через две недели она поняла его паттерн. Приходит около восьми, пьёт до одиннадцати. К этому времени уже пьян. Садится в такси, уезжает домой. Один. Без охраны. Без друзей. Идеальная мишень.
Она выбрала день — пятница, конец марта. Бугров пришёл как обычно. Сел за стойку, заказал коньяк, выпил рюмку, вторую, третью. К десяти часам был уже пьян.
Анна подошла, принесла закуску. Он посмотрел на неё мутным взглядом.
— Слушай, красавица, составишь компанию?
— Я работаю.
— Да ладно, посиди пять минут, скучно одному.
Она села. Он налил ей коньяк.
— Выпей со мной.
Она подняла рюмку, сделала вид, что пьёт. Он не заметил: слишком пьян. Рассказывал о себе, о делах, о деньгах, хвастался. Она слушала, кивала, улыбалась.
В кармане у неё была ампула хлорпромазина, двойная доза. В сочетании с алкоголем — летально. Она ждала момента.
Бугров отвернулся, поманил бармена. Анна быстро вскрыла ампулу, вылила содержимое в его рюмку. Бесцветная жидкость смешалась с коньяком. Незаметно.
Он обернулся, взял рюмку, выпил залпом.
— Хороший коньяк. Настоящий. Не то, что эта бодяга, которую в провинции гонят.
Она кивнула.
— Согласна.
Он допил ещё две рюмки, потом встал, пошатнулся.
— Всё, красавица, мне домой пора. Жена заждалась.
Шутка вышла кривой. Он рассмеялся сам. Вышел из бара.
Анна смотрела ему вслед. Хлорпромазин начинает действовать через пятнадцать–двадцать минут: седация, падение давления, угнетение дыхания. В сочетании с литром коньяка — остановка сердца.
Она вернулась к работе, убирала столы, мыла посуду. В час ночи смена закончилась. Она переоделась, вышла на улицу. Холодная мартовская ночь. Москва не спит. Машины, люди, огни.
На следующий день в новостях коротко сообщили: «43-летний бизнесмен найден мёртвым в такси. Водитель заметил, что пассажир не реагирует на остановку. Вызвал скорую. Врачи констатировали смерть. Предварительная причина — острая сердечная недостаточность на фоне алкогольной интоксикации».
Анна прочитала заметку в интернет-кафе. Сидела перед экраном. Перечитала трижды. Никаких эмоций. Только пустота.
Она вернулась домой. Достала блокнот. Взяла ручку. Перечеркнула первое имя: Бугров Семён.
Осталось восемь.
Вторым был Степан Рыжов, прапорщик, охранник. Он не был в списке девяти главных, но он был там, на том складе. Стоял у двери, держал караул. Бил Игоря перед выстрелом. Анна помнила его лицо: рыжее, угрюмое, шрам над бровью. Ему сорок лет.
Уволился из армии через год после того случая. Вернулся в областной центр, устроился охранником на продуктовый склад. Живёт один. Снимает комнату в общежитии. Пьёт по выходным. Никакой семьи.
Анна вернулась в свой город в мае. Нашла склад. Промзона на окраине. Большое здание, забор, проходная. Рыжов работал в ночную смену: с восьми вечера до восьми утра. Один. Обходил территорию каждый час. Остальное время сидел в будке.
Анна наблюдала неделю. Изучала распорядок. Территория большая, плохо освещённая, камер нет. Идеальное место.
Она выбрала ночь. Среда. Конец мая. Тепло. Анна пришла к складу около полуночи. Перелезла через забор в дальнем конце. Там темно. Никто не увидит. Прошла вдоль складских помещений. Тихо. Осторожно.
Рыжов вышел на обход ровно в час. Она слышала шаги. Видела луч фонаря. Он шёл по периметру. Методично. Скучно. Работа рутинная. Никаких происшествий годами. Он расслаблен.
Она ждала за углом. В руке — монтировка. Тяжёлая, железная. Он повернул за угол. Она шагнула из темноты, замахнулась. Удар в висок — резкий, сильный. Он упал тяжело. Фонарь выкатился из руки, покатился по асфальту.
Она присела рядом, проверила пульс. Слабый, неровный. Он дышит.
— Ты помнишь склад? Октябрь девяносто восьмого? Ты бил моего друга, потом смеялся.
Глаза приоткрылись — мутные, непонимающие. Он пытался что-то сказать, не смог.
Она встала, подняла монтировку. Второй удар. Третий. Потом положила монтировку рядом, отошла в сторону. Нашла паллету с мешками — тяжёлую. Толкнула. Паллета покатилась, набрала скорость, упала на него. Мешки посыпались. Двести килограммов сахара.
Она ушла той же дорогой, через забор, в темноту.
Утром рабочие нашли тело, вызвали милицию. Следователь осмотрел место.
— Несчастный случай. Паллета сорвалась. Охранник оказался под ней. Травма головы, мгновенная смерть. Техника безопасности не соблюдена.
На директора склада наложили штраф. Дело закрыли.
Анна прочитала заметку в областной газете: короткая, на третьей полосе. «Трагедия на складе. Погиб охранник. Расследование не выявило криминала».
Она вырезала заметку, вклеила в блокнот, перечеркнула второе имя: Рыжов Степан.
Осталось семь из девяти главных.
Третьим был Олег Тюрин, бизнесмен, владелец строительной фирмы, один из организаторов схемы. Заработал около десяти миллионов, купил дачу под городом: большой участок, дом, баня, бассейн. Живёт там круглый год. Жена, трое детей. Охрана — двое мужиков с автоматами, днём и ночью. Попасть к нему сложно, но Анна терпелива.
Она нашла подход через соседку. Участок рядом с дачей Тюрина принадлежит пожилой паре. Муж — бывший инженер, жена — домохозяйка. Живут скромно.
Анна познакомилась с ними летом. Пришла якобы по объявлению: снять комнату на лето. Старики согласились. Двести рублей в месяц. Она въехала в июне. Вела себя тихо. Помогала по хозяйству. Старики полюбили её: тихая девочка, воспитанная.
Жена часто готовила для соседей пироги, холодец, домашнюю колбасу. Носила Тюриным. Те принимали. Богатые, но жадные. Халява есть халява.
Анна узнала, что Тюрин любит холодец. Заказывает у соседки специально. Платит хорошо. Старушка рада стараться.
Анна предложила помочь.
— Я умею готовить. Научите.
Старушка согласилась. Они готовили вместе: варили бульон, разбирали мясо. Анна запоминала каждый шаг.
Через две недели сказала:
— Давайте я сама приготовлю в следующий раз. Вы отдохните. Вы столько делаете.
Старушка растрогалась.
— Ай, какая ты хорошая. Ладно, попробуй.
Анна готовила холодец в начале июля. Варила бульон, разбирала мясо. В самом конце добавила порошок — дигоксин. Три пакетика, растолчённых в ступке, смешанных с желатином. Ни вкуса, ни цвета. В холодце не заметишь.
Она разлила по формам, поставила в холодильник. На следующий день старушка понесла Тюриным. Вернулась довольная.
— Похвалили. Говорят, вкусный, лучше, чем обычно. Дали двести рублей.
Анна улыбнулась.
— Рада стараться.
Дигоксин — сердечный гликозид. Накапливается в организме. Симптомы появляются через несколько часов: тошнота, нарушение ритма, остановка сердца.
У Тюрина было больное сердце. Анна знала. Она читала его медицинскую карту. Проникла в поликлинику ночью. Архив не охраняется. Нашла нужную папку. Переписала: гипертония, ишемическая болезнь, два инфаркта в анамнезе. Идеальная жертва.
Тюрин умер на следующее утро. Жена нашла его в постели — холодного. Вызвала скорую. Врачи констатировали смерть: сердечная недостаточность. «У него такое сердце. Чудо, что столько прожил». Вскрытие не назначили. Зачем? Всё ясно.
Похоронили через три дня. Пышно. Много народа. Венки. Речи.
Анна стояла в сторонке, смотрела. Никто не обратил внимания. Ещё одна соседка.
Она уехала через неделю. Попрощалась со стариками.
— Спасибо за всё. Мне пора.
— Они жалели. — Приезжай ещё. Всегда рады.
Она кивнула.
— Обязательно.
Больше не приезжала. Дома достала блокнот. Перечеркнула третье имя: Тюрин Олег.
Осталось шестеро.
Четвёртым был судья Воронов. Он подписал постановление о закрытии дела. Своей подписью поставил точку: «Виновные не найдены. Дело приостановлено».
Через год после того случая он переехал в Санкт-Петербург. Получил должность в районном суде — судья по уголовным делам. Респектабельная карьера, квартира в Приморском районе, жена, взрослая дочь. Ему пятьдесят восемь лет.
Анна знала ещё кое-что. Воронов — диабетик первого типа, инсулинозависимый. Колет инъекции дважды в день, строго по часам. Носит инсулин с собой, хранит дома в холодильнике.
Она приехала в Петербург в сентябре 2002 года. Сняла квартиру в том же районе, недалеко от дома Воронова. Наблюдала две недели. Изучала распорядок.
Он живёт по графику. Педантичный человек. Утром в восемь выходит из дома, идёт на работу. Вечером в семь возвращается. Жена работает учительницей. Уходит раньше, возвращается позже. Дочь живёт отдельно. Воронов часто остаётся один.
Анна выбрала день — вторник, конец сентября. Утро. Жена ушла в школу. Воронов ещё дома. Собирается на работу.
Анна поднялась на его этаж, позвонила в дверь. Воронов открыл: высокий, седой, в очках, в домашнем халате.
— Да?
— Здравствуйте. Участковый врач. Плановый обход диабетиков. Проверить состояние, дозировку. Пять минут.
Он нахмурился.
— Меня никто не предупреждал. Повестка должна была прийти. Может, потерялась? Почта, знаете…
Он помедлил, потом отступил.
— Ладно, заходите. Быстро только. Мне на работу.
Она вошла. Прихожая, коридор. Квартира чистая, пахнет кофе. Воронов прошёл на кухню. Она — за ним. Сумка в руке. Внутри — шприц с инсулином. Тройная доза.
— Садитесь.
Он сел за стол. Она достала тонометр.
— Давление проверю. Протяните руку.
Он протянул. Она надела манжету, накачала. Смотрела на циферблат. Давление в норме — 130 на 80.
— Хорошо. Сахар — когда последний раз проверяли?
— Неделю назад. Был в норме.
— Инъекции делаете регулярно?
— Конечно. Дважды в день. Строго.
— Можно посмотреть ваш инсулин? Проверить срок годности?
Он встал, открыл холодильник, достал упаковку.
— Вот.
Она взяла, посмотрела. Срок нормальный.
— Дозировка какая?
— Двадцать единиц утром, пятнадцать — вечером.
— Понятно. А шприцы где храните?
— Там же, в холодильнике.
— Покажите, пожалуйста.
Он открыл холодильник снова, наклонился. Анна достала свой шприц, шагнула ближе. Резким движением воткнула в шею, нажала поршень.
Воронов дернулся, выпрямился, схватился за шею, обернулся. Глаза широко раскрыты.
— Что вы?!
Она отступила. Шприц убрала в сумку. Смотрела на него молча.
Он смотрел на неё. Потом что-то мелькнуло во взгляде. Узнавание.
— Вы… та журналистка?
— Да. Но вы же… Я не знал! Мне приказали! Приказали!
Она кивнула.
— Понимаю. Но приказ не освобождает от ответственности. Игорю было двадцать шесть лет. Он хотел стать хорошим фотографом. У него были планы. Будущее. Вы подписали бумагу, и его жизнь ничего не стоила.