Воронов дернулся. Тело свело судорогой. Глаза закатились. Дыхание — частое, поверхностное. Кома началась.
Анна встала, посмотрела на часы.
— Пятнадцать минут. Достаточно.
Она вышла из квартиры, тихо закрыла дверь, спустилась по лестнице. На улице был обычный сентябрьский день. Люди шли на работу. Машины ехали по дорогам. Никто ничего не знал.
Воронова нашли вечером. Жена вернулась с работы. Обнаружила его на кухне — неподвижного, холодного. Вызвала скорую. Врачи констатировали смерть: гипогликемическая кома. Ошибка с дозировкой инсулина. Бывает у диабетиков. Трагический случай.
Анна прочитала некролог через неделю — в петербургской газете. Короткая заметка: «Ушёл из жизни уважаемый судья. Прослужил двадцать лет. Оставил жену и дочь».
Она вырезала, вклеила в блокнот, перечеркнула четвёртое имя: Воронов.
Осталось пятеро.
Пятым был прокурор Селезнёв. Он остался в областном центре. Карьера пошла в гору после закрытия дела. Через три года стал прокурором области. Большой человек. Кабинет в центре города. Служебная машина. Охрана. Но охрана не круглосуточная. Дома он один. Жена умерла пять лет назад. Дети выросли, разъехались.
Селезнёв живёт в квартире на улице Гоголя. Старый дом, пятый этаж. Лифт работает через раз. Ему шестьдесят лет.
Анна знала его привычки. Селезнёв пьёт. Не на людях. Дома. По вечерам. Водка. Бутылка за вечер. Иногда больше. Коллеги знают, шепчутся. Но он прокурор. Кто посмеет сказать вслух?
Ещё она знала другое. У Селезнёва депрессия. Он лечился: антидепрессанты, психотерапевт. Но бросил. Решил, что справится сам. Не справился. Пьёт всё больше. Разговаривает сам с собой. Соседи слышат. Чудной стал.
Анна вернулась в свой город в ноябре 2003 года. Сняла квартиру в том же доме, где жил Селезнёв. Третий этаж, две лестницы вниз.
Она наблюдала месяц. Изучала распорядок. Селезнёв приходил с работы около восьми. Поднимался по лестнице тяжело, уставший, постаревший. Запирался в квартире. Свет горел до полуночи. Иногда слышались голоса. Он говорил с кем-то. Но в квартире никого не было. Разговаривал сам с собой.
Анна выбрала ночь. Пятница. Конец ноября. Холодно. Первый снег.
Она поднялась на пятый этаж около полуночи. Дверь Селезнёва. Свет в щели снизу. Он дома.
Она позвонила. Долго. Никто не открывал. Потом — шаги. Неуверенные, шаркающие. Дверь приоткрылась на цепочке. Лицо Селезнёва: красное, опухшее, глаза мутные. Пьяный.
— Кто там?
— Добрый вечер. Соседка снизу. Вас затопило. Вода течёт к нам в потолок.
— Что?
— Вода. У вас труба лопнула. Идёт к нам вниз. Надо перекрыть.
Он помедлил. Потом снял цепочку, открыл дверь.
— Какая труба?
Анна вошла быстро, закрыла дверь за собой.
— В ванной. Идёмте, покажу.
Он пошёл за ней, нетвёрдой походкой. Квартира грязная: немытая посуда, пустые бутылки. Запах перегара и затхлости.
В ванной никакой воды не было. Селезнёв остановился, посмотрел.
— Где? Я не вижу. Нет воды.
Он обернулся. Анна стояла в дверях, сумка в руке.
— Какая вода? Что происходит?
Она достала шприц. Снотворное. Пять ампул. Смертельная доза.
Он посмотрел на шприц, потом на её лицо. Медленно, очень медленно узнавание приходило.
— Ты? Журналистка Морозова?
— Да. Но ты же…
— Что тебе надо?
— Справедливость?
— Какая справедливость? Было дело. Оно закрыто. Законно.
Он замялся.
— Мне приказали. Понимаешь? Сверху. Я не мог отказаться.
— Ты мог.
— Не мог. Меня бы уничтожили. Карьеру, семью, всё.
— Игоря тоже уничтожили. У него тоже было всё.
Селезнёв смотрел на неё. Глаза пьяные, испуганные.
— Слушай, давай поговорим. Я могу всё объяснить. Было приказано замять. Большие люди, понимаешь? Краморов. Он всё решал. Я просто выполнял. Просто выполнял.
Она шагнула ближе. Он попытался увернуться. Слишком пьян, слишком медленный. Она схватила его за руку, воткнула иглу, нажала поршень.
Он дернулся, вырвался, отшатнулся, схватился за руку.
— Что ты сделала?
— Снотворное. Большая доза. Ты уснёшь через пять минут. Не проснёшься.
— Нет! Нет!
Он попытался выйти из ванной. Она не мешала. Он прошёл в комнату, схватил телефон. Руки дрожали. Не мог набрать. Трубка выпала. Он опустился на диван. Тяжело. Голова закружилась. Веки налились свинцом.
Анна подошла, села рядом, смотрела, как он угасает.
Селезнёв смотрел на неё. Губы шевелились.
— Прости… Прости меня…
Глаза закрылись. Дыхание стало редким, медленным. Остановилось.
Анна проверила пульс. Нет.
Она встала, осмотрелась. На столе — бутылка водки, пустая. Ещё одна. Рюмка. Она взяла пустую ампулу снотворного, положила на стол рядом с бутылкой. Видно. Инсценировка: пьяный прокурор, депрессия, таблетки, алкоголь, передозировка. Самоубийство. Типичная история.
Она ушла тихо. Закрыла дверь. Спустилась по лестнице. На улице шёл снег. Крупные хлопья покрывали землю.
Селезнёва нашли через два дня. Соседи почувствовали запах. Вызвали милицию. Следователь осмотрел квартиру: пустые бутылки, таблетки. Всё ясно. Самоубийство на фоне алкоголизма и депрессии. Вскрытие подтвердило: передозировка снотворного, алкоголь в крови. Дело закрыли.
Анна прочитала некролог в областной газете: «Ушёл из жизни прокурор области. Долгие годы служил закону. Похоронен на городском кладбище».
Она вырезала, вклеила, перечеркнула пятое имя: Селезнёв.
Осталось четверо.
Шестым был Карпов, начальник управления здравоохранения, организатор схемы, главный распорядитель денег. Он заработал больше всех — около пятнадцати миллионов. Через три года после завершения стройки ушёл на пенсию. Купил дом в Сочи, Адлерский район. Частный сектор. Живёт один. Жена умерла. Детей нет.
Соседи говорят: странный старик. Нелюдимый. Ходит на рынок раз в неделю. Остальное время сидит дома. Сад выращивает: помидоры, огурцы.
Анна приехала в Сочи в августе 2004 года. Жарко. Душно. Туристы толпами.
Она сняла комнату недалеко от дома Карпова. Познакомилась с соседями — старой парой. Муж — рыбак. Жена торгует на рынке: овощи, фрукты, домашние заготовки.
Анна помогала. Вставала рано. Ездила на рынок. Раскладывала товар. Продавала. Старики были благодарны: хорошая девочка, работящая.
Через неделю она увидела Карпова. Он пришёл на рынок утром: высокий, худой, седой. Лицо желтоватое, нездоровое. Покупал овощи, помидоры, огурцы, зелень. Торговался. Скупой.
Анна стояла рядом. Смотрела. Он её не заметил. Она узнала у соседки:
— Это кто? Тот, кого за…
— Старик Карпов. Живёт на соседней улице. Одинокий, нелюдимый. Но платёжеспособный. Покупает много. Правда, торгуется.
— Он каждую неделю приходит?
— Каждую. По субботам. Как часы.
Анна стала приходить на рынок по субботам. Карпов появлялся в одно и то же время. Покупал одно и то же: овощи, фрукты, иногда мясо.
Однажды она заговорила с ним.
— Помидоры свежие. Вчера привезли. Сочные.
Он посмотрел. Кивнул.
— Сколько?
— Сто за килограмм.
— Дорого.
— Восемьдесят дам!
Она улыбнулась.
— Девяносто. Последняя цена.
Он согласил. Взял два килограмма. Она взвесила, положила в пакет.
— Вот, свежие. Увидите.
Он взял, ушёл.
На следующую субботу пришёл снова. Увидел её. Кивнул.
— Помидоры есть?
— Есть.
Он купил. Потом ещё. Потом ещё. Через месяц они уже разговаривали — немного, о погоде, о ценах. Ни о чём особенном. Анна была терпелива. Ждала подходящего момента.
В конце августа начался грибной сезон. В горах пошли грибы: белые, подберёзовики, лисички. Люди собирали, продавали на рынке.
Анна купила грибов у одной бабки — свежие, крепкие. Потом пошла в лес сама. Нашла то, что искала: бледная поганка, Amanita phalloides. Самый ядовитый гриб в мире. Тридцать граммов достаточно для смерти взрослого человека.
Она собрала пять штук. Аккуратно. В перчатках. Принесла домой. Высушила. Измельчила в порошок — мелкий, почти мука. Запах слабый, вкус горьковатый. Но в готовом блюде не заметишь.
Она приготовила жаркое: картошка, лук, грибы — белые, настоящие, вкусные. В самом конце добавила порошок. Две чайные ложки. Смертельная доза. Перемешала. Разложила по контейнерам. Принесла на рынок.
В субботу Карпов пришёл как обычно. Увидел её. Подошёл.
— Помидоры есть?
— Есть.
Он купил. Собрался уходить. Анна окликнула:
— Постойте! У меня грибы остались. Жаркое. Домашнее. Не купите?
Он остановился. Посмотрел.
— Грибы? Какие?
— Белые. Сама собирала. Вчера приготовила. Вкусные. Сто рублей — контейнер.
Он помедлил. Потом кивнул.
— Давай. Один контейнер.
Она протянула.
— Вот. Разогрейте дома. Поесть можно.
Он взял. Заплатил. Ушёл.
Анна смотрела ему вслед. Токсины бледной поганки разрушают печень. Симптомы появляются через шесть–двенадцать часов. Потом — улучшение, мнимое. Через сутки — смерть. Противоядия нет.
Карпов умер через три дня. Соседи нашли его дома — мёртвого. Вызвали скорую. Врачи осмотрели. Отравление. Госпитализировали. Но поздно. Печень отказала. Он умер в больнице.
Вскрытие показало: отравление грибами, бледная поганка. Типичный случай. Каждый год десятки людей травятся. Перепутали съедобное с ядовитыми.
Следствие пыталось найти источник, где он брал грибы. Опросили соседей. Никто не знал. Может, сам собирал. Может, купил с рук. Неизвестно. Дело закрыли. Несчастный случай.
Анна уехала из Сочи через неделю. Попрощалась с соседями.
— Спасибо за всё. Мне пора домой.
Они жалели.
— Приезжай ещё. Всегда рады.
Дома она достала блокнот. Перечеркнула шестое имя: Карпов.
Осталось трое.
Седьмым был Лобанов. Заместитель губернатора. Правая рука Краморова. Через пять лет после того случая получил повышение. Перевод в Москву, должность в министерстве. Большой кабинет, служебная квартира, машина с водителем.
Ему пятьдесят лет, развёлся, детей нет, живёт один. Работает много. По выходным ездит на дачу — Подмосковье, посёлок закрытый, охрана. Попасть туда сложно.
Анна приехала в Москву в мае 2006 года. Сняла квартиру. Изучала его распорядок. Лобанов жил по графику: будни в городе, выходные на даче. Ездил на своей машине — иногда с водителем, иногда сам. Любил скорость, водил быстро, агрессивно. Машина дорогая, иномарка, чёрная.
Анна нашла, где он оставляет её по ночам: подземная парковка в элитном доме. Охрана на въезде, камеры. Но не везде. Она изучала две недели. Нашла слепую зону — угол, где камера не достаёт. Именно там стояла машина Лобанова.
Удача? Или он специально выбрал место подальше от камер? Неважно.
Анна проникла на парковку в пятницу вечером. Пропуск поддельный — распечатала на принтере. Охранник даже не посмотрел. Махнул рукой:
— Проезжай.
Она спустилась в подвал. Нашла машину Лобанова — чёрную, блестящую, дорогую. Достала инструменты. Залезла под машину. Нашла тормозные шланги — резина, гидравлика. Подрезала их наполовину. Аккуратно, не до конца, чтобы не потекло сразу. Но при сильном торможении давление порвёт остатки. Тормоза откажут. На скорости — это смерть.
Она вылезла, стёрла следы, ушла той же дорогой.
На следующий день, суббота, Лобанов поехал на дачу. Утром, часов в десять. Сел в машину, выехал из парковки. Поехал по Ленинградскому шоссе — быстро, сто двадцать километров в час. Обгонял, перестраивался.
Впереди — поворот, резкий. Он нажал на тормоз. Педаль провалилась. Тормоза не сработали. Машина не замедлилась. Вылетела на встречную. Лобанов дернул руль. Поздно. Встречная фура. Удар. Страшный. Оглушительный. Машина смялась, как консервная банка.
Лобанов умер мгновенно. Вызвали ДПС, скорую. Спасатели вытаскивали тело два часа.
Эксперты осмотрели место: превышение скорости, потеря управления, выезд на встречную. Виноват водитель.
Машину осмотрели позже. Нашли подрезанные шланги. Экспертиза — следы механического воздействия. Возбудили дело: покушение на убийство или теракт. Стали искать. Проверили парковку, камеры. Нашли запись: женщина заходит в слепую зону, лицо не видно — капюшон, тёмная одежда. След потерян. Дело зашло в тупик. Через полгода приостановили. Виновные не найдены.
Анна прочитала об аварии в новостях: «Трагическая гибель чиновника. Следствие продолжается».
Она вырезала статью, вклеила в блокнот, перечеркнула седьмое имя: Лобанов.
Осталось двое.
Восьмым был Дубов, начальник областного управления полиции, генерал. Тот, кто застрелил Игоря. Она помнила его лицо лучше всех — холодное, равнодушное. Он поднял пистолет, навёл, выстрелил — без колебаний, без эмоций, как будто убил муху. Потом убрал пистолет, закурил, ждал своей очереди.
Через семь лет после того случая Дубов вышел на пенсию. Генеральская, хорошая. Купил дом в том же городе — окраина, тихое место. Живёт с женой. Дети взрослые, разъехались. Охраны нет. Зачем? Он на пенсии. Кто его тронет?
Анна вернулась в свой город в сентябре 2008 года. Нашла его дом: обычный, кирпичный, забор, калитка, сад.
Она наблюдала неделю. Дубов жил спокойно. По утрам выходил в сад, копался в грядках. Днём отдыхал, смотрел телевизор. Вечером гулял с собакой — овчаркой, большой. Жена работала: уходила утром, возвращалась вечером. Днём Дубов был один.
Анна выбрала день — среда, конец сентября. Жена ушла на работу. Дубов остался дома. Копался в сарае.
Подошла к калитке, позвонила. Собака залаяла. Дубов вышел из сарая, подошёл к калитке.
— Кто там?
— Здравствуйте. Можно вас на минутку?
— По какому вопросу?
— Частное дело. Личное.
Он нахмурился, открыл калитку, вышел наружу. Посмотрел на неё: высокий, крепкий, седой, лет семьдесят, но держится хорошо.
— Слушаю вас.
Она достала нож — кухонный, длинный, острый. Навела на него. Его глаза расширились.
— Что за…
— Молчать. Руки за голову.
Он не двинулся. Посмотрел на нож, потом на её лицо. Спокойно, без страха.
— Девушка, ты не знаешь, с кем связываешься. Я генерал полиции, бывший.
— Знаю.
Она шагнула ближе. Нож не опустила.
— Октябрь девяносто восьмого. Мясокомбинат на окраине. Помнишь?
Он прищурился, смотрел внимательно. Потом что-то мелькнуло во взгляде. Узнавание.
— Журналистка. Морозова?
— Да.
Он усмехнулся.
— Значит, выжила. Молодец. Крепкая оказалась.
— Ты застрелил моего друга, Игоря Светлова. Он был безоружен.
— Приказ есть приказ.
— Какой приказ? Убивать невинных людей?
Он пожал плечами.
— Невинных не бывает. Все виноваты в чём-то. Твой друг лез не в своё дело. Поплатился. Ты тоже.
— Теперь моя очередь платить?
Она кивнула.
— Теперь твоя.
Он посмотрел на нож, потом на неё.
— Ты не убьёшь меня. Не сможешь. Я вижу таких, как ты. Ты не убийца. Ты не выдержишь смотреть в глаза.
— Я научилась многому за эти годы.
— Да? Тогда сделай это.
Он развел руки, стоял спокойно, уверенно.
— Давай, убей меня. Прямо здесь, средь бела дня. Соседи всё увидят, тебя найдут за час, посадят.
Она смотрела на него. Нож дрожал в руке. Он прав. Она не убийца. Она всегда действовала тихо, осторожно, чтобы никто не заподозрил. Но здесь не получится. Слишком открыто. Слишком рискованно.
Дубов увидел её колебания. Усмехнулся.
— То-то же. Шагни сюда. Давай нож. Пока не поздно. Уйдёшь — забудем. Я не буду заявлять. Старое дело. Зачем ворошить?
Она отступила. Он шагнул ещё. Потянулся к ножу. Она дернула руку. Лезвие блеснуло. Вошло под рёбра. Легко. Почти без сопротивления.
Дубов замер. Посмотрел вниз — на рукоять ножа, торчащую из живота. Потом на неё. Удивлённо.
— Ты всё-таки…
Он качнулся, схватился за забор. Она выдернула нож — красный, мокрый. Дубов осел на землю, спиной к забору, рука на животе. Сквозь пальцы текло.
Она присела рядом, посмотрела в его глаза.
— Ты сказал: «Приказ есть приказ». У меня тоже есть приказ. Я дала его себе — за Игоря, за всех, кого вы сломали.
Когда всё закончилось, она встала, убрала нож в сумку. Осмотрелась. Никого. Соседи — дома. Улица пустая.
Вошла в калитку, закрыла за собой. Прошла в дом. Обыскала быстро. Нашла деньги — несколько тысяч. Взяла. Опрокинула стулья, разбросала вещи. Инсценировка: ограбление, бандиты. Проникли во двор, убили хозяина, забрали деньги. Типичная история для двухтысячных.
Ушла через задний двор, перелезла через забор, вышла на соседнюю улицу. Никто не видел.
Дубова нашли вечером. Жена вернулась с работы, обнаружила тело, вызвала полицию. Следователь осмотрел место: ограбление, убийство при разбое. Стали искать. Опросили соседей. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. След потерян. Дело приостановили. Виновные не найдены.
Анна прочитала заметку в областной газете: «Трагическая гибель бывшего генерала полиции. Ограбление. Следствие продолжается».
Она вырезала, вклеила, перечеркнула восьмое имя: Дубов.
Девятым был Шаров. Бизнесмен. Самый молодой из девятки. Ему было тридцать три в ту ночь, сейчас — сорок семь. Заработал на схеме три миллиона, переехал в Екатеринбург, открыл торговую фирму, женился, двое детей. Внешне — приличный человек, деловой, успешный.
Но Анна помнила. Он был девятым в очереди. Колебался, но не ушёл, не остановил, участвовал.
Она приехала в Екатеринбург в марте 2010 года. Нашла его офис — центр города, бизнес-центр, охрана, пропускная система. Попасть к нему сложно.
Она выждала месяц, изучала привычки. Шаров работал много, допоздна. Уезжал часто последним. Машина стояла на подземной парковке. Ездил без водителя. Сам.
Анна проникла на парковку поздно вечером, ждала в машине — тёмной, незаметной. Шаров вышел около десяти, усталый, телефон у уха, разговаривал. Шёл к своей машине, не заметил её.
Она села в машину, завела двигатель. Анна вышла из своей. Подошла быстро, постучала в окно. Он обернулся. Удивлённо. Опустил стекло.
— Да?
— Простите, машина заглохла. Не могли бы помочь? Прикурить.
Он посмотрел на часы.
— Поздно уже. Вызовите эвакуатор.
— Пожалуйста! Пять минут.
Он вздохнул.
— Ладно. Где машина?
— Вон там.
Она показала. Он вышел, пошёл за ней. Дошли до её машины. Он открыл капот, наклонился, смотрел.
— Где провода? У вас же должны быть провода.
Она достала шприц, воткнула в шею. Он дернулся, выпрямился, схватился за шею, обернулся.
— Что вы?!
Лицо его побледнело.
— Снотворное. Сильное.
Он попытался бежать. Ноги подкосились. Он упал. Она подошла, присела рядом, посмотрела в лицо.
— Узнаёшь меня?
Он смотрел мутно, качал головой.
— Нет.
— Октябрь девяносто восьмого. Журналистка Морозова. Ты был там. Девятым.
Глаза расширились. Осознание. Ужас.
— Я не… Я не хотел. Меня заставили. Краморов сказал. Если не пойду, меня уничтожат.
— Тебя никто не заставлял. Ты мог уйти, мог отказаться.
— Не мог. Ты не понимаешь. Я был никем. Он мог раздавить меня — карьеру, бизнес, всё.
— Игорь был никем. Ему было двадцать шесть лет. У него не было власти, не было денег — только жизнь. Ты отнял её у него.
— Прости… — шёпот слабый. — Прости меня. Пожалуйста. У меня дети, жена.
Глаза закрылись. Дыхание остановилось. Анна проверила пульс.
Она встала, оставила его лежать, села в свою машину, уехала.
Утром Шарова нашли на парковке — холодного. Вызвали полицию. Эксперты осмотрели: следы инъекции, передозировка. Наркотики проверили — снотворное, большая доза. Убийство.
Стали искать. Камеры на парковке — записи. Женщина. Лица не видно — капюшон. Машина без номеров. След потерян. Дело приостановили. Виновные не найдены.
Анна прочитала заметку онлайн: «Загадочная смерть бизнесмена. Полиция ищет свидетелей».
Она сохранила, распечатала, вклеила, перечеркнула девятое имя: Шаров.
Остался Краморов. Вице-губернатор. Главный. Организатор. Тот, кто сказал: «Через месяц забудешь».
Анна не забыла ни одного дня. Прошло четырнадцать лет. Краморову шестьдесят шесть. Карьера сделана. Через два года после того случая стал губернатором. Ещё через пять — депутатом Государственной Думы. Москва. Большая политика. Деньги. Власть. Связи.
Охрана круглосуточная. Машина бронированная. Квартира под охраной. Почти невозможно. Почти.
Анна узнала, что он ходит в баню — элитную, закрытую, для своих. Каждую пятницу. Традиция: парятся с друзьями — политики, бизнесмены, артисты. Баня охраняется, но внутри — расслабленная атмосфера. Свои люди. Кто здесь опасен?
Устроилась туда массажисткой. Липовый диплом, рекомендации поддельные, но хорошие. Проверили, приняли. Работа началась в ноябре 2011 года. Она обслуживала богатых клиентов, молчала, работала хорошо. Никаких вопросов, никаких подозрений.
Краморов приходил по пятницам. Парился час, потом — массаж. Обычно его делала старшая массажистка, опытная. Но в конце ноября она заболела. Попросили Анну заменить. Она согласилась.
Краморов вышел из парной. Красный, распаренный. Лёг на кушетку. Закрыл глаза.
— Начинай. У меня мало времени.
Она вошла. Тихо. Он не открыл глаза.
— Меня Анна зовут.
— Работай дальше, Анна.
Она начала. Спина, плечи, шея. Руки опытные, твёрдые. Он расслабился. Вздохнул.
— Хорошо делаешь. Ты новенькая?
— Да.
В кармане халата — шприц. Воздух. Двадцать кубиков. Эмболия. Инфаркт. Инсульт. В бане после парилки — идеальное прикрытие.
Она ждала момента. Краморов лежал, дышал ровно, почти спал.
— Помнишь журналистку Морозову? — она спросила тихо.
Он не открыл глаза.
— Что?
— Журналистку. Анну Морозову. Областная газета. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год.
Он открыл глаза, приподнялся на локте, повернулся, посмотрел на неё.
— Что ты сказала?
Она смотрела в его лицо.
— Краморов, ты помнишь меня?
Он смотрел, молчал. Потом что-то изменилось во взгляде. Медленно, очень медленно. Узнавание. Ужас.
— Ты… невозможно.
— Я жива, как видишь.
Он сел резко. Хотел встать. Она достала шприц. Навела на него.
— Не двигайся.
— Что тебе надо?
— Справедливость.
— Какая справедливость? Это было четырнадцать лет назад. Всё закончилось.
— Для тебя закончилось. Для меня — нет. Ни на один день.
Он смотрел на шприц, потом на её лицо.
— Слушай, я могу всё исправить. Деньги, сколько хочешь, должность, связи, что угодно.
— Игоря ты не вернёшь.
— Игорь? Тот фотограф?
— Да, тот фотограф. Ему было двадцать шесть лет. Он хотел жить.
— Его убил Дубов. Не я.
— Ты организовал. Ты — главный.
— Послушай. Я не хотел. Обстоятельства. Политика. Ты не понимаешь. Большая игра.
— Твои правила больше не работают.
Она шагнула ближе. Воткнула иглу, нажала поршень. Воздух вошёл в вену.
Краморов дернулся, схватился за руку.
— Что ты сделала?
— Воздушная эмболия. Пузырёк воздуха движется по кровотоку. Достигнет сердца или мозга. Инфаркт или инсульт. В бане после парилки никто не удивится. Естественная смерть.
— Нет!
Он попытался встать, пошатнулся, схватился за грудь. Лицо исказилось от боли. Он упал. Тяжело.
Анна присела рядом, посмотрела в его глаза.
— За Игоря. За себя. За всех, кого ты сломал.
Он смотрел на неё. Губы шевелились. Звука не было. Глаза закрылись. Дыхание остановилось.
Она проверила пульс. Отсутствует.
Встала. Убрала шприц. Вышла из комнаты. Тихо. Спокойно. В коридоре никого.
Переоделась, вышла через служебный вход. На улице был обычный ноябрьский вечер. Холодный, серый. Москва жила своей жизнью. Никто ничего не знал.
Краморова нашли через двадцать минут. Помощник забеспокоился. Зашёл в комнату. Увидел тело. Вызвал скорую. Врачи констатировали смерть: инфаркт миокарда. Баня, жара, возраст. Типичная история.
Похороны были пышные, государственные. Хоронили с почестями. Депутат Государственной Думы. Заслуженный человек. Речи, венки, оркестр.
Анна смотрела репортаж по телевизору. Сидела в тёмной комнате. Смотрела на его гроб, на лица скорбящих коллег, на вдову в чёрном. Выключила телевизор. Достала блокнот. Последний раз. Взяла ручку. Перечеркнула последнее имя: Краморов Алексей.
Закрыла блокнот, положила на стол, села, смотрела на него. Ждала чего-то: радости, облегчения, удовлетворения. Ничего не пришло. Только пустота. Холодная, звенящая.
Игорь не вернулся. Её прежняя жизнь не вернулась. Четырнадцать лет прошли. Она изменилась. Стала другой. Кем? Она не знала.
***
Анна прожила ещё шесть лет. Работала библиотекарем. Тихо, незаметно. Ни с кем не общалась. Жила одна.
В 2017 году заболела. Диагноз страшный — рак. Последняя стадия. Врачи сказали: полгода, может, год. Она не лечилась. Не видела смысла. Просто ждала.
В последнюю ночь ей приснился Игорь — молодой, улыбающийся, с фотоаппаратом на шее. Он смотрел на неё, тихо спросил:
— Стоило ли?
Она проснулась. Попыталась ответить. Не смогла. Закрыла глаза. Больше не открыла.
Умерла в больнице. Одна. Никого рядом. Ни родных, ни друзей. Похоронили тихо. Несколько коллег с работы пришли. Постояли. Ушли.
На памятнике написали: «Морозова Анна Викторовна. 1969–2018». Больше ничего. Никто никогда не узнал правды.