Я вернулась с работы и увидела в прихожей чужие тапочки. Серые, войлочные, с растоптанными задниками. Такие носят женщины, которым уже всё равно.
— Дим, чьи это? — крикнула я в сторону кухни.
Муж вышел с чайником в руке, и по тому, как он избегал моего взгляда, я поняла: сейчас будет что-то неприятное.
— Мамины, — сказал он буднично, словно речь шла о забытом зонтике. — Она теперь здесь живёт.
Я поставила сумку на пол. Медленно. Потому что если сделать это резко, можно что-нибудь уронить. Или закричать.
— То есть как — живёт?
— Ну, прописал её. Она же одна в той квартире, ей тяжело. А тут мы рядом, я помогу.
Я посмотрела на него. На моего мужа, с которым мы три года копили на эту квартиру. Я работала на двух работах, он брал подработки по выходным. Мы считали каждую тысячу, отказывали себе в отпусках, в кафе, в новой одежде. Моя мама предложила помочь деньгами — я отказалась, потому что хотела, чтобы это было наше. Только наше.
— Дима, — я говорила очень тихо, — ты хоть спросил меня?
Он пожал плечами. Просто пожал. Как будто я придиралась к мелочи.
— Не делай из этого трагедию. Это же моя мама.
В комнате что-то загремело, и оттуда вышла Алла Петровна. Она была в моём халате. В том самом, который Дима подарил мне на прошлый день рождения, голубом, с вышивкой.
— Ленок, ты пришла! — она улыбнулась так, словно я гостья в собственной квартире. — Я тут суп сварила, борщ твой Димочка не любит, так что теперь будем нормально питаться.
Я варила борщ каждое воскресенье. Дима всегда просил добавку.
В тот вечер я не стала ничего выяснять. Просто ушла в спальню и закрыла дверь. Села на кровать и смотрела в стену. Там висела наша фотография со свадьбы — мы смеялись под дождём из конфетти, и Дима смотрел на меня так, будто я единственная на свете.
Утром Алла Петровна уже хозяйничала на кухне. Она переставила всю посуду, мои специи сложила в пакет («зачем столько банок, только место занимают»), а мою кофемашину задвинула в угол.
— Кофе вредный, — объяснила она. — Я Димочке всегда цикорий заваривала.
Димочка сидел за столом и послушно пил цикорий.
— Дим, нам надо поговорить, — сказала я.
— Потом, Лен, я опаздываю.
Он ушёл, даже не поцеловав меня. Раньше он всегда целовал на прощание, даже когда мы ссорились.
Алла Петровна осталась. Она осталась везде: в ванной появились её кремы и какие-то пузырьки с травами, в холодильнике — её кастрюли с супами, которые я не заказывала, на диване — её вязание. А главное — она была здесь, когда я возвращалась с работы. Встречала меня вопросом: «Что так поздно?» — хотя я приходила в семь, как всегда.
Через неделю я не выдержала.
— Дима, так не может продолжаться.
— Что именно?
— Твоя мама. Она... она переставила всю мебель в гостиной, выбросила мои цветы, сказала, что они пылесборники.
— Ну и что? Зато теперь чисто.
Он даже не поднял глаза от телефона.
— Это моя квартира тоже, — я услышала, как дрожит мой голос. — Я тоже её покупала.
— Наша, — поправил он. — И мама никому не мешает. Она готовит, убирает, экономит наше время.
Наше. Он сказал «наше», но смотрел при этом куда-то мимо меня.
Я пошла к своей маме. Села на её кухне, той самой, где пахло ванилью и корицей, где всегда было светло, даже когда за окном темнело.
— Мам, я не знаю, что делать.
Она налила чай, придвинула мне тарелку с печеньем.
— А ты спроси его, почему он так боится её расстроить.
Я не понимала.
— Дима хороший мальчик, — сказала мама. — Но он всю жизнь доказывал матери, что достоин любви. Она из тех, кто любовь выдаёт порциями, за послушание. Он привык.
Я вернулась домой поздно. Алла Петровна уже спала в нашей гостиной, на разложенном диване. Дима сидел на кухне.
— Мне мама сказала, что ты к своей матери ходила, — он говорил с обидой, как будто я изменила ему. — Жаловалась на нас.
— Дим, — я села напротив. — Скажи честно. Ты вообще хотел со мной посоветоваться?
Он молчал. Потом тихо:
— Она одна. Ей там тяжело.
— А мне здесь легко?
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не любовь, не сожаление — я увидела раздражение. Я стала неудобной. Я требовала выбора, а он не хотел выбирать.
— Лен, ну хватит уже. Потерпи немного.
— Сколько это «немного»?
Он не ответил.
Я встала и пошла в спальню. Достала чемодан и начала складывать вещи. Не все — только самое необходимое. Руки тряслись, но я не плакала. Слёзы закончились три дня назад, когда Алла Петровна выбросила мои фотографии с подругами, потому что «рамки пылятся».
Дима вошёл, когда я застёгивала молнию.
— Ты чего делаешь?
— Уезжаю к маме. Ненадолго.
— Лен, не устраивай сцен.
Я обернулась. Посмотрела на него — на человека, которого любила, за которого выходила замуж, с которым строила планы. И поняла: он не изменился. Это я просто не видела раньше, как он боится сказать матери «нет». Как он выбирает спокойствие вместо меня.
— Я не устраиваю сцену, — сказала я. — Я просто ухожу из квартиры, где меня больше нет.
Он не остановил меня.
Прошло две недели. Дима звонил каждый день, просил вернуться, обещал поговорить с мамой. Но когда я спрашивала, съехала ли она, он замолкал. Потом говорил: «Ещё нет, но скоро».
А вчера позвонила Алла Петровна.
— Леночка, хватит дурить. Возвращайся, я уже привыкла к тебе.
Я положила трубку и заблокировала номер.
Сегодня утром мама заварила мне кофе — из моей машины, которую я забрала. Села рядом и ничего не спросила. Просто была рядом.
А я смотрела в окно и думала: странно, как быстро понимаешь, где твой дом. Он не там, где прописка. Он там, где тебя не просят потерпеть ещё немного.