Сын стоял в дверях, белый как мел. За его спиной виднелась Лена, прижимавшая к груди завёрнутого в одеяло Мишку. Ребёнок плакал — тихо, жалобно, как плачут совсем маленькие, когда уже нет сил кричать.
— Неужели ты из-за дурацкой работы прокляла мою жену и внука? — поджав губы, с ужасом спросил он.
Я замерла с половником в руке над кастрюлей. Борщ булькал, выплёскивая на плиту красные брызги.
— Что ты несёшь? — выдохнула я.
Андрей шагнул в кухню. Лицо его дрожало — не от злости, от страха. Я такого сына не видела лет двадцать, с тех пор как он в пять лет потерялся в парке.
— Мать, скажи честно. Ты к той бабке ходила? К Зинаиде?
Половник выпал из пальцев, звякнул о кафель. Я опустилась на табурет.
Три недели назад я действительно была у Зинаиды. Не по своей воле — Светка из соседнего подъезда затащила. «Пойдём, она всё видит, всё знает, всем помогает». Я посмеялась тогда, но пошла. От скуки, от тоски. Сын переехал к Лене ещё до свадьбы, в её трёхкомнатную квартиру в центре. Я осталась одна в нашей хрущёвке, где мы с покойным мужем вырастили Андрюшу.
Зинаида оказалась обычной старухой в застиранном халате. Квартира пропахла кошками и ладаном. Она долго мяла мои руки своими сухими пальцами, бормотала что-то, глядя в потолок. Потом спросила: «Кто у тебя отнял сына?»
Я не собиралась ничего говорить. Но вдруг всё полилось само — как Лена с первой встречи смотрела на меня свысока, как после свадьбы начала отучать Андрея от воскресных обедов у меня. «Мама, мы заняты», «Мама, у нас планы», «Мама, не сегодня». Как я месяц назад узнала, что у них родился Мишка, и меня не позвали в роддом. Прислали фотографию в мессенджере — вот, мол, и всё.
Зинаида слушала, кивала. А потом сказала: «Я верну тебе сына. Она поймёт, что без тебя ей не справиться».
Я не просила. Клянусь, я не просила. Но и не остановила. Заплатила три тысячи и ушла, стыдясь самой себя. Потом забыла — мне казалось, это всё ерунда, театр для пенсионерок.
— Мам, — Андрей присел передо мной на корточки. — Миша болеет третью неделю. Температура не спадает, врачи ничего не находят. Лена тоже слегла — такая же история. Анализы чистые, а они оба горят. Сегодня Ленина мать сказала... она сказала, что ты ходила к какой-то ворожее.
— Светка, — прошептала я. — Светка ей рассказала.
Значит, весь подъезд знает. Значит, все шушукаются. Я представила, как смотрят на меня соседи, и мне стало дурно.
— Это правда? — голос сына дрожал.
Я кивнула. Не могла соврать, не могла посмотреть ему в глаза и отрицать.
Андрей медленно поднялся. Отступил на шаг.
— Мой ребёнок лежит с температурой тридцать девять, моя жена не может встать с кровати, а ты... — он провёл рукой по лицу. — Господи, мама. Как ты могла?
— Я не хотела, чтобы они заболели, — выдавила я. — Я просто... я хотела, чтобы ты снова приходил. Чтобы вспомнил про меня.
— Вспомнил? — Андрей рассмеялся коротко, зло. — Я каждую неделю звонил! Ты сама говорила: занята, некогда, в поликлинике очередь. А я верил, что ты просто не хочешь навязываться.
Это было правдой. Он звонил. Предлагал приехать, привезти продукты, помочь с ремонтом. А я отказывалась — из гордости, из обиды на Лену, из глупого желания, чтобы он сам захотел, сам приехал, не спрашивая.
— Лена не отнимала меня, мам. Это я сам... я пытался построить свою семью. Но я не собирался терять тебя.
Он вытер глаза тыльной стороной ладони. Я никогда не видела, чтобы мой сын плакал — даже когда хоронили отца, он держался.
— Андрюш...
— Не надо. — Он поднял руку. — Поезжай к этой Зинаиде. Пусть снимет, что наворожила. Или я сам к ней поеду, если ты не можешь.
Я поехала на следующее утро. Зинаида открыла не сразу — я стояла на лестничной клетке, дыша кошачьим духом, и молилась, чтобы она была дома. Когда дверь открылась, я сразу сказала:
— Верни всё назад.
Старуха прищурилась.
— Что случилось?
— Ребёнок болеет. Сноха. Верни, как было.
— Не могу, — она пожала плечами. — Я ничего не делала. Просто послушала тебя.
— Как это — ничего не делала?
— А что я могла сделать? — Зинаида усмехнулась. — Я просто баба старая, слушаю людей за деньги. Ты сама себя накрутила, вот и накрутила близких. Сглазом это называется, когда человек от злости на другого смотрит. А я тут ни при чём.
Она закрыла дверь. Я стояла на площадке, не в силах пошевелиться. Три тысячи за то, чтобы выслушали. За то, чтобы дали выход моей обиде и зависти. И я сама, своими мыслями, своим молчанием, своей гордостью довела до этого.
Вечером я приехала к Андрею. Лена лежала в спальне — бледная, с тёмными кругами под глазами. Миша спал в кроватке рядом, тяжело дыша. Я села на край кровати.
— Прости, — сказала я тихо.
Лена открыла глаза.
— За что?
— За всё. За то, что не приняла тебя сразу. За то, что завидовала. За то, что думала... думала, будто ты забрала у меня сына.
Она молчала долго. Потом протянула руку, коснулась моей.
— Мне тоже есть за что просить прощения. Я боялась, что вы будете вмешиваться, указывать, как растить ребёнка. Моя мать такая — вечно лезет со советами. Я не хотела повторения.
— Я бы лезла, — призналась я и впервые за много дней улыбнулась. — Обязательно бы лезла. Но я научусь молчать, если ты научишься звать меня в гости.
На следующий день температура у Миши начала спадать. Ещё через два дня Лена встала. Врачи пожимали плечами — мол, вирус прошёл сам собой. Может, так и было. Может, никакого сглаза не существовало. Только моя глупость, мой страх остаться ненужной и одинокой.
Теперь я прихожу к ним каждое воскресенье. Сижу на кухне, режу салат, пока Лена кормит Мишку. Андрей рассказывает про работу. Иногда они ссорятся при мне — из-за ерунды, из-за немытой посуды или разбросанных игрушек. И я молчу, не лезу, не учу жить. Просто сижу рядом. Просто есть.
А Зинаиду я больше не видела. Светка говорит, старуха куда-то уехала. Может, и к лучшему. Некоторые двери лучше не открывать — даже из любопытства, даже от тоски.