Бабка Павловна вышла к околице и погрозила костлявым пальцем трём девчонкам, что сидели на поваленной берёзе: «Черёмуха к похолоданию, а вы, стрекозы, к большой разлуке». Варвара только рассмеялась и показала старухе язык — кто ж знал тогда, что ведьмины слова сбудутся этим же летом, да так, что на всю жизнь.
Варвара первой заметила, что у старой Павловны на огороде зацвела черёмуха не ко времени. Бабка Павловна, которую в Сосновке считали то ли знахаркой, то ли просто выжившей из ума старухой, вышла тогда к околице и погрозила костлявым пальцем трём девчонкам, что сидели на поваленной берёзе.
— Быть беде, — прошамкала она беззубым ртом. — Черёмуха к похолоданию, а вы, стрекозы, к большой разлуке.
Варвара, которой в ту пору уже исполнилось семь, только рассмеялась и показала старухе язык. Ульянка, тремя годами младше, хитренько сощурилась и толкнула локтем Ксению, самую тихую из них:
— Не бойся, она пугает просто. Моя мамка говорит — Павловна от старости умом тронулась.
Ксюша, которая была ещё младше Ульяны, только сильнее прижалась к сестре. Да, они были сёстрами — Ксения и Ульяна. А Варвара приходилась им двоюродной племянницей, хотя по возрасту была самой старшей. В запутанных деревенских родственных связях разбирались только местные бабки, а для всех остальных они просто росли вместе, на одной улице, которую в Сосновке называли Окольной — потому что шла она вдоль околицы, у самого леса.
Мать Ульяны и Ксении, тётка Марфа, говорила про Варвару:
— Огонь-девка. Где она — там и пожар.
И правда, Варвара вечно влипала в истории. То на спор залезет на самую высокую берёзу, то переплывёт речку в половодье, то волчат в лесу найдёт и притащит в деревню. За волчат ей тогда крепко влетело от отца, который вернулся с лесоповала и обнаружил в сенях трёх щенков, принятых детворой за волчат. На самом деле это были обычные дворняги, но шуму было — на всю деревню.
Ульяна, вторая из этой неразлучной троицы, с младых ногтей отличалась умом и хитростью. Она никогда не лезла вперёд, но все Варварины проделки случались либо с её подачи, либо при её деятельном участии в качестве «стратега». Это Ульяна придумала, как стащить у пекаря Семёныча свежий калач, пока Варвара отвлекает его разговорами. И это Ульяна умела так посмотреть на взрослых своими большими серыми глазами, что даже самый строгий дядька смягчался и не выдавал проказниц родителям.
Ксения же... Ксения была другой. Её тётка Марфа родила через силу, после того как три года подряд хоронила младенцев. Ксюша появилась на свет хиленькой, кричала тоненько, как котёнок, и первые два года все боялись, что не выживет. Но выжила. И выросла тихой, ласковой, с глазами цвета спелого крыжовника. Она никогда не участвовала в проделках старших, но всегда была рядом. Когда Варвара дралась с мальчишками, Ксюша стояла в сторонке и держала её фартук, чтобы не запачкала. Когда Ульяна пряталась от материнского гнева за их любимой берёзой, Ксения приносила ей хлеб, завёрнутый в тряпицу, и молча сидела рядом.
Дружба их была странной для постороннего глаза. Старшая Варвара — отчаянная, вихрастая, с вечно ободранными коленками. Средняя Ульяна — себе на уме, с хитринкой во взгляде. Младшая Ксения — тихая и незаметная. Но односельчане, глядя на них, только головами качали:
— Привязались друг к дружке, как репьи к собачьему хвосту. Не разлей вода.
А бабка Павловна, та самая, которую считали тронувшейся, однажды сказала, когда девчонки пробегали мимо её покосившегося дома:
— Нерушимые. Их только смерть разлучит, да и то — не уверена я.
Лето 1926 года выдалось жарким. Сосновка утопала в ромашках и колокольчиках, а за околицей земляника уродилась — красная, крупная, душистая. Девчонки с утра до вечера пропадали в лесу и в полях. Варвара таскала домой полные кузова ягод, Ульяна умудрялась выменять у проезжих торговцев то леденцов, то ленту в косу, а Ксения просто была рядом — собирала васильки, плела венки и слушала, о чём говорят взрослые.
— Ксюха, ты как немая, — иногда подначивала её Варвара. — Слова из тебя не вытянешь. Ты хоть думать умеешь?
Ксения в ответ только улыбалась. Она умела думать. И видела то, чего не замечали бойкие подруги. Видела, как отец Варвары, Игнат, всё чаще хватается за спину после работы. Видела, как мать Ульяны, тётка Марфа, тайком вытирает слёзы, когда думает, что никто не смотрит. Видела, как по вечерам мужики собираются у сельсовета и говорят о каких-то «нэпманах» и «продналоге», и голоса у них становятся злыми и чужими.
Но пока что детство текло спокойно, как речка Сосна в межень. А три берёзы, что росли прямо напротив дома тётки Марфы, стали их штабом. Варвара забиралась на самую верхушку и кричала оттуда, будто разведчик, высматривающий врага. Ульяна сидела на средней ветке и строгала прутики — она любила делать из них стрелы для самодельного лука. А Ксения чаще всего сидела внизу, на траве, прислонившись спиной к белому стволу, и читала. Читать её научил сельский учитель, единственный, кто разглядел в тихой девчонке острый ум.
— Ты бы бегала больше, как все, — ворчала тётка Марфа. — Глаза испортишь книжками этими.
Но Ксения не могла без книг. Они открывали ей мир, где люди говорили красиво, где случались приключения и где добро обязательно побеждало зло. Она верила в эту справедливость. И ждала, что когда-нибудь в её жизни тоже случится что-то большое и настоящее.
— А я замуж хочу, — как-то заявила Варвара, когда им было уже тринадцать, одиннадцать и девять. — За лётчика. Он будет прилетать ко мне на аэроплане, сажать в кабину, и мы будем летать над облаками.
— Дура, — беззлобно ответила Ульяна. — Лётчики — они все городские. Им деревенские не нужны.
— А я стану городской! — Варвара вскочила и упёрла руки в бока. — Вот уеду учиться, выучусь на кого-нибудь важного, и тогда посмотрим.
— На кого? — подала голос Ксения, отрываясь от книги.
Варвара задумалась. На кого она могла выучиться, если в их школе было всего четыре класса? Дальше надо было ехать в район, а это и деньги, и связи, и...
— На врача, — выпалила она первое, что пришло в голову. — Буду людей лечить.
— Чтобы лечить, учиться много надо, — заметила Ульяна рассудительно. — У нас вон фельдшер Никанор Иванович в своё время три года при больнице учеником ходил, и то не всему выучился. А ты хочешь сразу врачихой стать.
— А я смогу, — упрямо тряхнула вихрастой головой Варвара. — Вот увидите.
Ксения посмотрела на подругу с тихим восхищением. Варвара всегда знала, чего хочет. Даже если её желания менялись каждый месяц, она умела говорить о них так убедительно, что хотелось верить.
— А я бы хотела просто... — Ксения запнулась, подбирая слова. — Просто чтобы все были живы и здоровы. И чтобы войны не было.
— Войны? — Ульяна фыркнула. — Какая война? Гражданская давно кончилась. Теперь, говорят, мир наступил навсегда. Ленин умер, теперь другие будут править, умные. Моя мамка говорит, что при новой власти жить лучше станет.
— А моя мамка говорит, — тихо ответила Ксения, — что лучше не ждать, что кто-то сделает жизнь лучше. Надо самим.
— Умная твоя мамка, — неожиданно серьёзно сказала Варвара. — Моя то же самое твердит. Только как нам самим, если мы тут, в Сосновке, и ничего не знаем?
Они замолчали, глядя, как солнце садится за дальний лес, окрашивая небо в розовый и золотой. Берёзы тихо шелестели листвой, и в этом шелесте Ксении чудились какие-то важные слова, которые она не могла разобрать.
Прошло ещё несколько лет. Деревня потихоньку менялась — появились первые избы-читальни, комсомольцы ходили по дворам и агитировали вступать в колхоз. Отца Варвары, Игната, который после ранения на германской войне хромал на левую ногу, выбрали председателем колхоза «Красный луч». Мужики ворчали, но подчинялись — Игнат был справедливый и своего не упускал.
Варвара доросла до шестнадцати и превратилась в статью девку с косой ниже пояса и глазами, в которых плясали чёртики. Она по-прежнему была заводилой, но теперь её энергия нашла другое русло — она вступила в комсомол и пропадала на собраниях, училась читать по складам газеты и даже выступала перед молодёжью с речами о новой жизни.
Ульяна, которой шёл четырнадцатый, расцвела ранней женской красотой. Хитринка во взгляде сменилась расчётливостью. Она уже точно знала, что в деревне ей делать нечего, и присматривалась к заезжим инструкторам из района. Один из них, молодой парень в галифе и хромовых сапогах, заглядывался на неё, и Ульяна это чувствовала.
Ксения всё так же оставалась в тени. Ей только-только исполнилось двенадцать, и мать не пускала её на посиделки со старшими. Но она не особенно и рвалась. Ей нравилось возиться с малышнёй — соседскими ребятишками, которых оставляли на неё, когда взрослые уходили в поля. Она читала им книжки, лечила разбитые коленки подорожником и знала про каждого всё: кто чего боится, кто на что жалуется, кому какое слово сказать, чтобы утешить.
— Из тебя бы хорошая мать вышла, — как-то заметила тётка Марфа. — Вон как с чужими ладишь. А своих-то, поди, и не будет.
— Почему не будет? — тихо спросила Ксения.
— А кто ж тебя замуж возьмёт такую? — мать вздохнула. — Невидная ты. Варька вон огонь, Ульянка красавица, а ты... серая мышь.
Ксения промолчала. Она привыкла к таким словам. Но в глубине души знала: мать неправа. Она не серая мышь. Она просто другая. И её время ещё придёт.
Оно пришло неожиданно — весной 1938 года, когда в Сосновку приехал новый агроном. Молодой, высокий, с добрыми карими глазами и смешной фамилией — Ландышев. Егор Ландышев.
Ксения увидела его на околице, когда собирала берёзовые почки для бабки Павловны — той самой, которую все считали ведьмой, но к которой Ксения ходила тайком, потому что старуха умела заговаривать боль и знала, какой травой что лечить.
Егор остановился, придержал велосипед и спросил, как проехать к правлению колхоза. Ксения объяснила. А потом он посмотрел на неё и сказал:
— А вы здесь всегда такая задумчивая сидите? У вас лицо... как у человека, который ждёт чего-то важного.
Ксения покраснела до корней волос и не нашлась, что ответить. А он улыбнулся, сел на велосипед и уехал.
А вечером того же дня Варвара влетела в избу к тётке Марфе с криком:
— Девки! Новость! Немцы на нас войной идут!
— Какие немцы? — Ульяна отложила вышивку. — Ты с ума сошла?
— По радио передавали! Гитлер, говорят, хочет весь мир завоевать! Наши ему Чехословакию отдали, а он всё равно лезет!
— Варя, не пугай людей, — строго сказала тётка Марфа. — Никакой войны нет. Молотов с ними договор подписал, о дружбе. Всё будет хорошо.
Варвара хотела поспорить, но Ксения перебила её:
— Варь, а тот новый агроном... он надолго к нам?
Варвара уставилась на неё, потом перевела взгляд на Ульяну, и обе расхохотались.
— Ой, Ксюха, — закатилась Варвара. — Ты бы видела своё лицо! Втюрилась, что ли?
— Ничего я не втюрилась, — Ксения вспыхнула. — Просто спросила.
— Агроном этот, — Ульяна вытерла выступившие от смеха слёзы, — говорят, из Ленинграда приехал. Образованный. На комсомольской стройке работал, а теперь к нам направили. Не чета нашим деревенским.
— И нечего на него заглядываться, — отрезала Варвара, вдруг посерьёзнев. — Война скоро. Я нутром чую. Не до женихов будет.
Она оказалась права. Но не сразу. Сначала был 1939 год, когда Красная армия вошла в Западную Белоруссию и на Украину. Потом была война с Финляндией, откуда в Сосновку пришли первые похоронки. Потом были разговоры, слухи, страхи. И вдруг — лето 1941 года, такое же жаркое, как то, далёкое, когда бабка Павловна грозила пальцем трём девчонкам на поваленной берёзе.
22 июня Ксения проснулась от странной тишины. Обычно по воскресеньям в деревне слышались голоса соседей, мычание коров, скрип колодца. А тут было тихо. Слишком тихо.
Она вышла на крыльцо. Варвара уже стояла у калитки, белая как мел.
— Война, — сказала она без всякого приветствия. — Немцы напали. По радио передали. Мобилизация с сегодняшнего дня.
Ксения схватилась за сердце. Из дома выбежала Ульяна — заспанная, с распущенными волосами.
— Чего орёте с утра пораньше? Какая война?
— Настоящая, — Варвара сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Я ухожу на фронт.
— Ты? — Ульяна опешила. — Ты девка! Кого ты там... воевать?
— Я комсомолка. Я добровольцем пойду. Медсестрой. Помнишь, я в детстве говорила, что буду врачом? Вот и пригодится.
Она резко развернулась и пошла к себе собираться. А Ксения стояла на крыльце, смотрела на три берёзы у дома и вспоминала слова бабки Павловны.
Черёмуха зацвела не ко времени.
К большой разлуке.
***
Варвара уходила на третий день войны. За эти двое суток Сосновка словно состарилась на сто лет — мужики толпились у сельсовета с вещмешками, бабы выли на голос, а по пыльной дороге то и дело проносились грузовики, поднимая тучи пыли.
Ксения не спала обе ночи. Всё смотрела в окно на три берёзы, что белели в темноте, и слушала, как мать шепчет молитвы. Тётка Марфа, никогда не отличавшаяся набожностью, теперь стояла на коленях перед маленькой иконкой Николы Чудотворца, что висела в красном углу ещё от прабабки.
— Мам, а Варьку возьмут? — спросила Ксения в ночь на 24 июня. — Она же девка. Скажут — сиди дома.
— Возьмут, — глухо ответила мать. — Им теперь все нужны. И девки, и старики, и дети. Война, дочка, она всех перемелет.
Утром 24 июня Варвара стояла на крыльце своего дома — в сапогах, в юбке тёмной, с косой, уложенной вокруг головы, с вещмешком за плечами. Отец её, Игнат, хромал рядом, морщился, но держался. Председатель колхоза, он понимал: его дочь не одна такая.
— Варька! — Ульяна выбежала из калитки первая, повисла у подруги на шее. — Дура ты, дура! Куда прёшься? Там же стреляют! Там убивают!
— А ты здесь отсиживаться будешь? — Варвара отстранилась, посмотрела строго. — Не для того мы комсомол строили, чтоб за печкой прятаться.
— Какая ты громкая, — тихо сказала Ксения, подходя. Она несла узелок — пирожки с картошкой, что испекла ночью, не сказав матери. — Возьми. В дорогу.
Варвара взяла, сунула в мешок. Потом вдруг обхватила Ксению за плечи, прижала к себе крепко-крепко.
— Ксюха... Ты береги их. Ульянку береги. Мамку свою. И себя. Слышишь?
Ксения кивнула, чувствуя, как горло сдавило спазмом. Плакать нельзя. Варвара не любит слёз.
— И вот ещё что, — Варвара отстранилась, заглянула в глаза. — Тот агроном... Егор... Я видела, как ты на него смотришь. Ты это... Не думай, что я тебя отговариваю. Если судьба — пусть будет. Только война теперь... Кто знает, что завтра.
— Варя, — Ксения схватила её за руку, — ты обещай, что вернёшься. Обещай!
Варвара молчала долго. Потом улыбнулась — той самой своей отчаянной улыбкой, от которой у мальчишек в детстве дух захватывало.
— Обещаю. Я, Варвара Игнатьевна Королёва, обещаю вернуться. Живой. А если не смогу — так хоть косточки мои в родную землю лягут. У трёх берёз.
— Не смей так говорить! — Ксения зажала ей рот ладошкой. — Не смей!
Ульяна стояла рядом, кусала губы, чтоб не разреветься. Она всегда умела держать лицо. Даже когда год назад хоронили отца — тот сгорел за три дня от какой-то заразы, — Ульяна ни слезинки не проронила на людях. Только дома, в подушку, чтоб никто не слышал.
— Девки, — Варвара оглядела их обеих, словно пыталась запомнить навсегда. — Если что... Если не увидимся больше... Знайте: вы у меня были. Самые лучшие. Всё детство моё — вы.
Гудок грузовика прервал её. Машина, гружённая мужиками, остановилась у околицы. Шофёр кричал: «Кто на станцию? Давай быстрей!»
Варвара рванула к машине, на ходу обернулась, помахала рукой. Потом вскочила в кузов, и грузовик, взревев, покатил по пыльной дороге, унося её прочь из Сосновки.
А Ксения и Ульяна стояли у трёх берёз и смотрели вслед, пока пыль не осела и машина не скрылась за поворотом.
— Вернётся, — сказала Ульяна жёстко. — Куда она денется.
— Вернётся, — эхом отозвалась Ксения.
Но в груди у обеих уже поселился холодок, который не могли прогнать никакие слова.
Июль 1941 года выдался жарким и сухим. Поля горели, не успев налить колос. Колхозники работали от зари до зари — косили, молотили, пахали под зябь. Но над всем этим стоял один вопрос: что там, на фронте?
Сводки Совинформбюро передавали по радио скупо: «Идут тяжёлые бои», «Наши войска оставили город такой-то», «Противник несёт большие потери». Бабы слушали и крестились. Мужики хмурились и уходили в поля, где хоть работа отвлекала от мыслей.
Ульяна теперь работала наравне со взрослыми. Ей только-только исполнилось шестнадцать, но руки у неё были цепкие, ум — быстрый. Бригадир полеводческой бригады, пожилой дед Матвей, приметил её:
— Ты, Улька, башковитая. Не то что наши дурынды. Будешь учёт вести. Записывай, кто сколько накосил, кто сколько скирд поставил. Назначаю тебя учётчицей.
Ульяна кивнула и взяла в руки карандаш. Это была власть. Маленькая, но власть. Теперь от неё зависело, кому сколько трудодней насчитают, кому какой аванс дадут.
Ксения работала в огороде, таскала воду, полола грядки, а вечерами бегала к бабке Павловне. Старуха совсем сдала — еле ходила, опираясь на клюку. Но травы собирать не переставала.
— Война, девка, — шепелявила она. — Раны лечить надо будет. Солдатики с фронта придут — перевязывать. А у нас в больнице фельдшер один на весь район. Не управится. Ты гляди, запоминай: вот подорожник, он кровь останавливает. Вот зверобой — от хвори всякой. Вот ромашка — когда живот болит. Запоминай.
Ксения запоминала. И не только травы. Она запоминала, как старуха зажигает лучину, как шепчет слова над водой, как накладывает компрессы из глины. Всё пригодится. Всё теперь пригодится.
А в середине июля в Сосновку пришла первая похоронка. На Григория Степанова, что ушёл в первый же день. Остались жена и трое мал мала меньше. Бабий вой стоял над деревней три дня. А потом вой стих, и наступила тишина — та самая, страшная, когда каждый ждёт своей очереди.
Егор Ландышев, агроном, зашёл к ним в избу в конце июля. Принёс мешок картошки — сказал, от колхоза. Тётка Марфа приняла, поклонилась, хотела накормить, но Егор отказался:
— Спасибо, Марфа Тихоновна, некогда. Поля горят, косить надо, а людей нет. Одни бабы да старики.
Он говорил с Ксенией, но смотрел куда-то в сторону. А она стояла у печи, красная как маков цвет, и не знала, куда руки деть.
— Вы, Ксения, если что... — Егор запнулся. — Если помощь какая нужна по хозяйству... Вы скажите. Я тут недалеко, в правлении.
— Спасибо, — еле выдохнула она.
Он ушёл, а тётка Марфа поджала губы:
— Чего он к нам повадился? Женатый небось. Вон какой видный.
— Не женатый, — вдруг выпалила Ксения. — Я знаю. Не женатый.
Мать посмотрела на неё долгим взглядом и ничего не сказала.
Август принёс новые сводки. Немцы рвались к Москве. Под Смоленском шли кровопролитные бои. В Сосновку пришла вторая похоронка, потом третья. Уже не выли — выли в голос, как по покойнику. Потому что каждый день кто-то умирал там, далеко, а здесь, в тылу, оставалось только ждать и работать.
Ульяна как-то вечером пришла с поля злая, усталая, бросила в угол платок:
— Варька молчит. Ни письма, ни весточки. Третий месяц пошёл. Может, убили уже?
— Не смей, — Ксения побледнела. — Она обещала.
— Обещала, — усмехнулась Ульяна. — А много ли мы можем обещать, когда вокруг война?
Она вдруг села на лавку и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали — Ульяна плакала. Впервые на людях. Ксения подсела рядом, обняла, прижала к себе.
— Уль... Не надо. Она живая. Я знаю. Я чувствую.
— Что ты чувствуёшь? — Ульяна подняла мокрое лицо. — Ты же у нас тихоня, ты ничего не чувствуешь, ты книжки читаешь и в облаках витаешь!
— Чувствую, — твёрдо сказала Ксения. — Сердцем. Она жива. Вернётся.
А через неделю пришло письмо. Треугольник, сложенный грубо, с фронтовым штемпелем. Тётка Марфа внесла его в избу дрожащими руками:
— Варька... Жива...
Ксения выхватила письмо, развернула. Варвара писала карандашом, торопливо, буквы прыгали:
*«Девки мои родные! Жива-здорова, чего и вам желаю. Я теперь санинструктор, при 324-й стрелковой дивизии. Нас под Вязьмой бросили, немцы прут танками. Страшно, девки, так страшно, как в детстве, когда мы в лесу заблудились и волки выли. Только тогда рядом вы были, а теперь я одна. Но ничего, я крепкая. Я обещала. Берегите себя. Целую. Варя».
Ксения перечитала письмо раз пять. А потом вдруг спохватилась: «324-я стрелковая... Под Вязьмой...» Она бросилась к старой карте, что висела в избе-читальне. Нашла Вязьму. Провела пальцем на запад. Там, где сейчас была линия фронта, — сплошное месиво.
— Господи, сохрани, — прошептала она. — Сохрани её.
Осень 1941 года обрушилась на Сосновку дождями и холодом. Картошку копали в грязи, под ледяным ветром. Хлеб убрали, но намолот был скудный — половина зерна пропала под дождями.
Егор Ландышев ходил чёрный от недосыпа. Он теперь отвечал за всё: и за урожай, и за заготовки, и за отправку подвод на фронт. Встречал Ксению у колодца, здоровался, задерживал взгляд на секунду дольше, чем нужно.
А она опускала глаза и спешила уйти. Боялась. Сама не знала чего.
Ульяна злилась:
— Чего ты как ненормальная? Нравится он тебе — так подойди, поговори. Не маленькая.
— А что я скажу? — шептала Ксения. — Здравствуйте, Егор Петрович, как поживаете? А у него там, может, родные в Ленинграде помирают с голоду.
— А ты откуда знаешь?
— Знаю. У него глаза... такие... как у человека, который боится за своих.
Ульяна только рукой махнула:
— Опять ты со своими чувствами. Жить надо, Ксюха. Сейчас, сегодня. А завтра — как Бог даст.
Она сама жила именно так. Крутила роман с заезжим военпредом, который приезжал принимать лошадей для армии. Высокий, усатый, в кожанке, он смотрел на Ульяну откровенно, по-хозяйски. И она смотрела в ответ.
— Замуж за него пойду, — как-то обронила она.
— За военпреда? — Ксения ахнула. — Он же на день приехал, завтра уедет!
— А после войны вернётся. Обещал.
— Веришь?
Ульяна усмехнулась той самой своей хитрой усмешкой:
— Верю. Я вообще везучая. Вон, Варька письмо прислала — значит, жива. И я выживу. И ты, Ксюха, выживешь. А этот... Егор твой... он не для тебя. У него городская душа. Он здесь заскучает.
Ксения промолчала. Спорить с Ульяной было бесполезно.
А через две недели военпред уехал, и Ульяна замкнулась. Перестала улыбаться, работала как проклятая, а вечерами сидела на завалинке и смотрела на дорогу.
— Ждёт, — шепнула тётка Марфа. — Влюбилась девка. А он, поди, и не вспомнит.
Но Ксения знала: Ульяна не из тех, кто ждёт просто так. Если она сказала — вернётся, значит, у неё есть на то причины.
В декабре пришло второе письмо от Варвары. Совсем короткое, как крик:
«Девки! Мы под Москвой. Немцев погнали. Вчера видела Егора Ландышева. Он здесь, в ополчении. Сказал, передать Ксении привет. И ещё сказал... Ладно, сам напишет. Ждите. Варя».
Ксения выронила письмо. Егор? В ополчении? Он же агроном, ему бронь положена! Как он здесь оказался?
А через три дня в избу постучали. Ксения открыла — на пороге стоял Егор. Худой, обросший щетиной, в шинели не по размеру, с замотанной рукой.
— Здравствуй, Ксения, — сказал он тихо. — Я на три дня. Ранение лёгкое. Пустишь обогреться?
Она стояла, смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. А сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.
— Проходи, — наконец выдохнула она. — Проходи, Егор...
***
Егор вошёл в избу, пригнувшись в дверном проёме, и сразу заполнил собой всё пространство. Ксения вдруг остро ощутила, как мала их горница, как низок потолок, как громко тикают ходики на стене.
— Садись, — засуетилась она. — Я сейчас... Мамка в поле, до вечера. Я одна. То есть... ты проходи, вот сюда, к печи. Теплее.
Егор сел на лавку, с трудом стянул шинель, поморщился, когда задел перевязанную руку. Ксения метнулась к печи, достала чугунок с остывшей картошкой, солёные огурцы из кадки, краюху хлеба — половину того, что оставалось.
— Не надо, — остановил он её. — Я не голодный. Посиди со мной.
Она замерла с чугунком в руках, потом поставила его обратно и села напротив, на краешек лавки, сцепив пальцы так, что они побелели.
— Как ты здесь оказался? — спросила она тихо. — Тебе же бронь положена. Специалист.
Егор усмехнулся невесело:
— Специалист... Какая теперь специальность, Ксения? Немец под Москвой. Я комсомолец. Не мог в тылу отсиживаться. Пошёл в ополчение, когда наш район формировали.
— А рука?
— Осколком зацепило. Под Наро-Фоминском. Ерунда, мясо задето, кость цела. Через неделю обратно.
— Через неделю, — эхом повторила Ксения.
Она смотрела на него и видела то, чего не замечала раньше: глубокие морщины у губ, седину в тёмных волосах, которая совсем не вязалась с его возрастом. Ему ведь нет и тридцати. А глаза... глаза у него были как у старика.
— Ты на Варвару нашу не натыкался? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать. — Она писала, что видела тебя.
— Натыкался, — Егор улыбнулся одними уголками губ. — Твоя Варвара — это что-то. Я таких девок не встречал. Она под обстрелом бинты таскала — и материлась, как сапёр. А потом увидела меня, закричала: «Ландышев! Ты откуда? Ксюха моя с ума сойдёт от радости!» И давай хохотать. Под пулями. Я думал — контуженая.
— Она всегда такая, — Ксения улыбнулась впервые за долгое время. — Огонь.
— Огонь, — согласился Егор. — Только огню тому в самое пекло лезть. Командир её хвалит, говорит, под пули не кланяется, раненых вытаскивает. А я вижу — сама как щепка, одни глаза остались. Не бережёт она себя, Ксения.
— Не умеет, — вздохнула та. — Никогда не умела.
Они замолчали. В избе слышно было, как за стеной скребётся мышь, как потрескивают дрова в печи, как ветер бросает в окно пригоршни снега.
— Я зачем пришёл, — Егор кашлянул. — Не знаю. Просто... Ты снилась. Несколько раз. Как тогда, на околице, с берёзовыми почками. И лицо у тебя было такое... спокойное. Будто нет войны. Будто есть только ты, и берёзы, и тишина. Я за этим и шёл. За тишиной.
Ксения опустила голову, чтобы он не видел её глаз. В груди разливалось тепло, которого она не знала раньше.
— Останешься? — спросила она шёпотом. — На ночь?
— А можно? — в его голосе тоже была робость.
— Можно. Я на пол лавки постелю. Или на сеновал, если хочешь. Только холодно там.
— Где скажешь, — ответил он просто. — Мне всё равно. Лишь бы здесь.
Она подняла глаза и встретила его взгляд. И в этот момент поняла: всё, что было до войны — детство, книжки, мечты, — было только предисловием. Настоящая жизнь начинается сейчас.
Ульяна вернулась с поля затемно, усталая, злая. Увидела в избе незнакомую шинель, принюхалась:
— Мужиком пахнет. Кто такой?
— Егор, — Ксения покраснела до корней волос. — Ландышев. Раненый. На побывку.
— А-а, — Ульяна сбросила валенки, прошлёпала к печи, погрела руки. — Тот самый агроном. Который тебе нравится. Что ж ты его на сеновал не отправила, как порядочная?
— Уль!
— Ладно, не кипятись. Я спать хочу, как сто лет не спала. Где он?
— На сеновале. Сам попросился.
— Деловой, — хмыкнула Ульяна. — Ну, смотри. Только ты это... Не заигрывайся. Война, он уедет, а ты с пузом останешься. На кой ты такая никому не нужна будешь?
Ксения вспыхнула, отвернулась к стене. Ульяна вздохнула, подошла, обняла сестру сзади:
— Дурочка ты. Любовь у неё. Была бы у меня такая любовь... Я бы тоже, может, дурой была. А у меня расчёт один. Военпред мой писем не шлёт. Видно, забыл.
— Не забыл, — тихо сказала Ксения. — Он вернётся.
— Откуда знаешь?
— Знаю.
Ульяна фыркнула, но спорить не стала. Забралась на печь, укрылась тулупом и через минуту уже спала.
А Ксения долго сидела у окна, смотрела на три берёзы, что серебрились в лунном свете, и слушала, как ветер гуляет по деревне. Где-то там, на сеновале, спал Егор. Её Егор. Хоть он ещё и не знал, что он её.
Утром она встала затемно, затопила печь, согрела воды. Егор пришёл с сеновала — замёрзший, с хрипотцой в голосе.
— У тебя жар, — Ксения приложила ладонь к его лбу. — Горячий. Руку покажи.
— Ерунда, — отмахнулся он. — Заживёт.
— Покажи, — сказала она так твёрдо, что он удивился.
Повинуясь, снял повязку. Ксения ахнула — рана вокруг распухла, покраснела, из-под корки сочилась сукровица.
— Заражение, — сказала она. — Сиди здесь. Я мигом.
Она сбегала к бабке Павловне, принесла настойки, мази, сушёные травы. Павловна наказала:
— Примочки делай, три раза на дню. Ромашкой промывай, зверобоем присыпай. И чтоб не дёргался. А то без руки останется.
Ксения вернулась, заставила Егора раздеться до пояса, промыла рану, наложила компресс. Он сидел тихо, смотрел, как она хлопочет, и в глазах у него было что-то, от чего у Ксении подгибались колени.
— Ты как настоящий фельдшер, — сказал он. — Откуда умеешь?
— Павловна научила. Старуха местная, знахарка. Её все боятся, а она просто травы знает.
— Всё ты знаешь, Ксения, — сказал он задумчиво. — И травы, и людей. И меня, кажется, знаешь. А я вот тебя — нет.
— Что меня знать? — она пожала плечами. — Живу вот. Книжки читаю. Войну жду, когда кончится.
— А после войны что?
— После войны... — она задумалась. — После войны Варька вернётся. Ульянка замуж выйдет. Мамка внуков нянчить будет. А я... Не знаю. Может, учиться пойду. На фельдшера. Чтоб людей лечить по-настоящему.
— Правильно, — кивнул Егор. — Лечить — это хорошо. Это нужное дело.
Он помолчал, потом добавил:
— У меня в Ленинграде мать и сестра. Младшая, шестнадцать лет. Не знаю, живы ли. Блокада там, голод. Я каждый день думаю.
Ксения взяла его за здоровую руку:
— Живы. Обязательно живы. Ты вернёшься — и они вернутся. Все вернутся. Только верить надо.
Он посмотрел на неё долгим взглядом и ничего не ответил.
Егор прожил в Сосновке четыре дня. За это время Ксения и словом с ним не перемолвилась наедине — то мать рядом, то Ульяна, то соседи забегали. Но глаза их встречались. И в этих встречах было всё, что не сказано вслух.
На пятый день пришла повестка — явиться на сборный пункт. Егор собрался быстро, сунул в вещмешок краюху хлеба и горсть сухарей, которые Ксения насовала тайком от матери.
У калитки он остановился:
— Ксения... Я напишу. Если получится.
— Пиши, — она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается.
— И ты... береги себя.
— Буду.
Он шагнул к ней, на миг прижал к себе — здоровой рукой, быстро, будто боялся, что кто-то увидит. Потом развернулся и пошёл по снежной дороге к околице, где уже ждала подвода.
Ксения стояла у трёх берёз и смотрела вслед, пока он не скрылся за поворотом.
— Любовь — это когда провожаешь, — раздался за спиной скрипучий голос.
Она обернулась. Бабка Павловна стояла, опираясь на клюку, и смотрела на неё выцветшими глазами.
— Баба Павловна... — Ксения всхлипнула. — А если не вернётся?
— Вернётся, — старуха перекрестила воздух перед собой. — Я вижу. Он вернётся. Не все вернутся, а он вернётся. А ты его жди. И Варька твоя вернётся. А Ульянка... Ульянке своя судьба писана. Тяжёлая.
— А вы откуда знаете?
— Знаю, — старуха повернулась и, кряхтя, побрела к своей избушке. — Я много чего знаю. Да только не всё говорить можно.
Ксения проводила её взглядом и вошла в избу. Тётка Марфа сидела за столом, перебирала крупу. Подняла глаза на дочь:
— Проводила?
— Проводила.
— Ну и ладно. Садись помогай. Жизнь продолжается.
Жизнь продолжалась. И война продолжалась. И письма от Варвары приходили всё реже.
Февраль 1942 года выдался лютым. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету. В Сосновке топили печи чем придётся — ломали старые сараи, жгли сушняк из леса. Есть было почти нечего — картошка кончилась, хлеб пекли с лебедой и мякиной.
Ульяна совсем одичала. Работала за троих, спала по три часа, а в глазах горел тот самый огонь, который Ксения помнила у Варвары в детстве.
— Ты чего злая такая? — спросила как-то Ксения.
— А чего мне доброй быть? — огрызнулась Ульяна. — Военпред мой не пишет. Варька молчит. Работы — край. Жрать нечего. А ты всё о своём Ландышеве думаешь. Он тебе письмо прислал?
— Нет, — тихо ответила Ксения.
— Вот и молчи. Нету писем. Нету мужиков. Одни мы. И выживать нам одним.
Ксения промолчала. Она знала, что Ульяна не со зла. Просто страшно. Просто сил больше нет.
А в марте случилось то, чего никто не ждал. В Сосновку пришло письмо от военпреда. Ульяна прочитала его, побледнела, потом покраснела, потом села на лавку и заплакала.
— Что там? — Ксения бросилась к ней.
— Ранен он, — Ульяна вытерла слёзы рукавом. — Тяжело. В госпитале под Саратовом. Пишет, что если выживет — приедет за мной. Женится. Честное слово даёт.
— Вот видишь! — Ксения обняла сестру. — А ты говорила — не пишет, забыл.
— Мало ли что пишет, — Ульяна вдруг стала серьёзной. — Мало ли что обещает. Война всё перемелет. А я... я, Ксюха, кажись, ребёнка от него жду.
Ксения замерла. Руки опустились.
— Как... ребёнка?
— А вот так, — Ульяна поджала губы. — Помнишь, когда он приезжал последний раз? Ну... Я думала, обойдётся. А оно вон как вышло.
— Ты ему написала?
— Нет. И не напишу. Не хочу, чтоб из жалости.
— Ульяна! — Ксения схватила сестру за плечи. — Ты с ума сошла? Он же отец! Он должен знать!
— Ничего он не должен, — отрезала Ульяна. — Он там воюет, кровь проливает. А я тут... сама справлюсь. Не маленькая.
Она встала, одёрнула юбку и вышла, оставив Ксению в полной растерянности.
Тётка Марфа, услышав эту новость вечером, долго молчала. Потом перекрестилась на икону и сказала:
— Господь дал — Господь и не оставит. Будем растить. Не впервой.
— Мам, — Ксения смотрела на неё с ужасом. — А если Ульку осудят? Если скажут — гулящая?
— А кто скажет? — Марфа подняла бровь. — Война, дочка. Тут такие дела творятся — наши бабы и не такое видали. Не осудят. Помогут. У нас деревня, свои люди.
Она оказалась права. Когда Ульянин живот стал заметен, бабы в поле только вздыхали да качали головами. А одна, вдова Григория Степанова, подошла и сказала:
— Ты, Ульяна, не бойся. Рожать будешь — приходи, помогу. Я троих приняла, ещё одного приму. А мужик твой вернётся — сам разберётся. Не вернётся — так и без него вырастим. Всем миром.
Ульяна тогда первый раз за долгие месяцы улыбнулась по-настоящему.
В конце апреля, когда снег уже сошёл и земля начала подсыхать, в Сосновку пришло письмо от Варвары. Совсем короткое, написанное карандашом на клочке бумаги:
«Девки! Жива. Была ранена легко, уже в строю. Гнали немца от Москвы, теперь на запад пойдём. Егор Ландышев жив, передавал привет. Сказал: пусть Ксюха ждёт. Он вернётся. Целую. Варя».
Ксения перечитала письмо раз десять, пока не выучила наизусть. «Пусть ждёт. Он вернётся».
Она вышла на крыльцо, посмотрела на три берёзы. На них уже набухали почки, готовые вот-вот лопнуть и выпустить на свет зелёные листочки.
— Я подожду, — сказала она берёзам. — Я умею ждать.
В избе закричала Ульяна — у неё начались схватки. Ксения бросилась внутрь, забыв обо всём на свете.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: