Степан не разулся. Грязь с его сапог медленно текла по чистому коврику, который Марья расстилала у входа. Фёдор стоял у печи, боком к сыну, и его пальцы судорожно дёргали край засаленной майки. В узкое окно лез мутный свет алтайских сумерек. Воздух в избе стал спёртым, будто в нём выжгли весь кислород.
— Мать, принеси воды, — бросил Степан, не глядя на женщину.
Марья метнулась к кадушке. Ковш звякнул о край, расплёскивая капли на пол. Она подала воду сыну. Степан пил долго, кадык ходил вверх-вниз, а глаза были прикованы к отцу.
Фёдор наконец обернулся. Его лицо серое, как зола в подтопке.
— Ты зачем вернулся, Стёпка? Места тут нет.
— Место я себе сам найду, — сын вытер рот рукавом. — Ты лучше скажи, где мои доски? Те, что я на пристройку копил.
Фёдор замолчал. Он пропил их ещё прошлым летом, когда засуха съела огород и в горле пересохло от бессилия. Отец всегда пил если что не получалось. Он глянул на Алёну, которая вжалась в угол, и его губы скривились. В этой тишине было слышно только, как на дворе хрипло лает пёс.
— Доски сгнили, — выдавил Фёдор. — Почернели все, я их на дрова пустил.
Степан медленно поставил ковш на стол. Звук получился коротким и резким. Марья охнула и прижала ладонь к губам. Она видела, как сын подался вперёд. В его лице не было ярости, только холодная пустота человека, которому нечего терять.
— На дрова, значит? — Степан усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Ладно. Будем греться.
**************
Степан отодвинул ногой табурет. Он сел, не снимая куртки, и придавил ладонями столешницу, будто боялся, что она взлетит. Фёдор, помедлив, опустился напротив. Между ними, как незримая граница, стоял пустой ковш.
— Ну что, батя, — голос Степана был низким, сухим. — Опять за старое? Снова в горле пересохло? А совесть при этом не жмёт? Я ведь на те доски три месяца на лесоповале вкалывал, руки в кровь сбивал. Думал, пристрой поставим, заживём как люди. А ты их пропил? Что с тобой делать-то теперь, а?
Фёдор не поднял глаз. Его натруженные сухие пальцы начали машинально крошить хлебную корку, рассыпая мелкий сор по столу.
— Ты, Стёпка, на небо-то глядел сегодня? — тихо, почти невпопад спросил отец. — Мутное оно. У нас на Алтае, если закат в тучу садится, значит, к утру придавит. Земля-то, она ведь тоже пить просит, только ей дождя надо, а не того, что ты думаешь. А доски… что доски? Дерево оно и есть дерево. Сегодня стоит стеной, а завтра прахом пойдёт. Всё в этом мире, сын, прахом идёт, если корня нет.
— Ты мне про корни не зуди, — Степан подался вперёд, и тень от его плеч легла на стену. — Ты про доски скажи. Ты ведь понимаешь, что ты алкаш? Мать вон дышать боится. Алёна в угол забилась, как зверёк. Ты их спроси, каково им под твоим скотством жить?
Фёдор наконец поднял взгляд. В его глазах, затянутых мутной плёнкой многолетнего похмелья и усталости, мелькнуло что-то похожее на искру, но она тут же погасла.
— Виноват я, Стёпка. Перед тобой, перед ней… — он кивнул в сторону замершей Марьи. — Только вины-то моей в стакане не видно. Ты думаешь, я от радости их спустил? У нас тут, понимаешь, тишина такая по ночам стоит, что слышно, как жизнь мимо течёт. Сквозь пальцы, как песок. Я когда трезвый, я эту тишину выносить не могу. Она меня за горло берёт и спрашивает: «Ну что, Федя, чего ты стоишь?». А мне и ответить нечего. Вот и ищу, чем тишину-то залить.
Степан ударил кулаком по столу, но не сильно, а как-то обречённо.
— Так ты её не заливай, ты её делом забивай! Я пришёл, чтобы всё по-другому было. А ты опять в сторону уводишь. Стыдно тебе, батя, я вижу, что стыдно. Только стыд твой никого не согреет, кроме твоей пьяной гордыни.
— Стыд — он как ржавчина, — Фёдор горько усмехнулся, глядя куда-то сквозь сына. — Сначала край ест, а потом до самой сердцевины добирается. Ты ещё молодой, у тебя руки крепкие, ты думаешь, мир переломить можно. А я его ломил-ломил, да сам и надломился. Ты меня не суди строго, Стёпа. Я ведь тоже когда-то мечтал, что в этом доме окна будут новые и смех детский не по углам прятаться будет. А вышло — вот, сумерки одни жизненые.
Он замолчал, потирая лицо ладонью.
***************
Степан вышел на крыльцо. Холодный воздух лизнул лицо... На дворе стоял 1985 год — время, когда страна, казалось, замерла в ожидании чего-то огромного, какой то будущей перемены... но здесь, на Алтае, замерли только покосившиеся заборы.
Он прошёл к сараю. Гуси, зачуяв чужого, вытянули шеи и зашипели, как проколотые шины, переваливаясь с лапы на лапу. Степан бросил им горсть зерна из мешка. Птица была жирная, чистая — Фёдор, при всей своей хмельной дурости, скотину не запускал. В этом был его особый, мужицкий вывих: сам мог в канаве валяться, но корову подоит и кур накормит. Может, это животное чутьё и держало их на плаву, не давая пойти по миру с протянутой рукой.
Степан взялся за топор. Колун привычно лёг в ладонь, и через минуту двор наполнился хлёстким, сочным звуком раскалываемого берёзового полена.
«Приехал, называется», — думал он, вгоняя лезвие в очередной чурбак.
В кармане куртки лежала мятая телеграмма. Мать писала коряво, второпях: «Стёпушка, отец совсем плох. Пьёт без просыпу, на меня руку поднял. Приезжай, сынок, мочи нет». Читать это было тошно. Внутри закипала глухая, тяжёлая ярость. Хотелось войти в избу, взять отца за шкирку, как паршивого кота, и впечатать в стену, чтоб зубы отлетели. Чтоб понял, собака такая, чьё место в углу.
Но Степан понимал: дашь в морду — станет только хуже. Уедет он в город, к своей стройке, к девчатам и новой жизни, а Фёдор, униженный и злой, примется за старое с тройной силой. Отыграется на Марье.
Он посмотрел на грядки. Ровные, засаженные картошкой и капустой, они чернели в сумерках. Отец ведь всё это тянул. И доски те, злосчастные, тоже ведь он от части пристроил в хозяйство...
«Налажу всё за неделю, — пообещал себе Степан, вытирая пот со лба. — Забор поправлю, крышу перекрою, а батю... батю надо как-то на цепь сажать. Душевную цепь».
В мыслях он уже видел себя в городе, на большой стройке, где гудят краны и пахнет будущим, а не перегаром и навозом. Но сейчас его место было здесь, в этой густой тишине, где даже пёс на привязи лаял как-то грустно.
***************
Степан вонзил топор в чурку и выпрямился, отирая пот со лба. Лето на Алтае стояло густое, пахучее. Вдоль забора жирным ковром стелился спорыш — та самая мягкая трава, усыпанная мелкими круглыми плодами. В детстве они с пацанами называли их «арбузиками», грызли за обе щёки, чувствуя на языке терпкую свежесть.
Он открыл низкую калитку загона. Шесть гусят — пушистых жёлтых комочков — посыпались во двор, обгоняя друг друга. Они смешно спотыкались о собственные лапы, задирали куцые хвосты и с писком неслись к эмалированному тазу с водой. Один, самый задиристый, попытался ущипнуть рыжего котёнка, дремавшего на завалинке. Котёнок подпрыгнул, выгнул спину дугой и сиганул через поваленную секцию забора, а гусята, довольные победой, с шумом повалились в таз, разбрызгивая мутную воду.
Старые гуси вышагивали следом, важно и неспешно. Степан смотрел на них и думал: «Ведь справляется же батя. Огород выполол, птицу поднял. Значит, не всё ещё пропил, осталась в нём эта крестьянская жилка, за которую жизнь цепляется».
Идиллия лопнула в один миг. Со стороны просёлка донёсся надрывный рёв мотора. К дому, поднимая столбы серой пыли, подкатила бежевая «пятёрка». Машина была не местная, чистая, с блестящими хромированными ободками фар. В 85-м такие колёса просто так у сельмага не стояли.
Из салона вышли двое. На одном — спортивный костюм «Адидас», на другом — кожаная куртка, несмотря на жару. Вид у них был хозяйский, серьёзный. Тот, что в кожаной куртке, сплюнул под ноги прямо под ноги, не глядя на Степана, кивнул в сторону избы.
— Эй, хозяева! Фёдор дома? — голос был скрипучий, как несмазанная телега.
Степан медленно перехватил топорище поудобнее. Гусята в испуге сбились в кучу под тазом, затихли.
— Дома, — отрезал Степан, делая шаг навстречу. — А вам чего?
— Чего надо, то наше, — парень в «адидасе» усмехнулся, обнажив железную фиксу. — Отец твой задолжал людям серьёзным. Счётчик тикает, а Фёдор всё «завтраками» кормит. Говорил, доски продаст — отдаст. А досок, слышим, уже и в помине нет.
Степан почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Так вот куда ушли его доски. И вот почему Фёдор так лебезил перед вопросами ужом вертясь , он просто ждал этого визита.
****************
Тот, что в коже, не стал дожидаться ответа. Он рывком распахнул дверь избы, и через секунду из тёмного проёма вылетел Фёдор. Он упал на колени прямо в пыль, хватая ртом воздух.
— Вот он, наш стахановец! — гаркнул «адидас», хватая отца за шкирку. — Ты думал, в колхозе запчасти бесхозные лежат? С трактора поснимал, толкнул налево, а долю за молчание зажал? Мы ведь знаем, Федя, что это только председателю по штату положено «тарить» народное добро. А ты — мелкий вор.
Первый удар пришёлся Фёдору под дых. Он сложился пополам, хрипя. Марья вскрикнула в окне, прижала руки к лицу.
— Две тысячи, — отрезал кожаный, глядя сверху вниз на избитого мужика. — Завтра к вечеру. Это тебе за молчание и за беспокойство. Не будет денег — председатель узнает про твой «бизнес», и поедешь ты, Федя, лес валить по-настоящему.
Степан не выдержал. Он рванулся вперёд, забыв про топор, который так и остался в чурке, но парень в «адидасе» оказался быстрее. Он профессионально, коротким ударом в челюсть, осадил Степана. В голове у парня вспыхнуло, во рту разлился солёный вкус крови.
— А ты, щенок, не лезь, когда взрослые разговаривают! — выплюнул «адидас», замахиваясь для второго удара.
Степан, падая, нащупал рукой тяжёлый обух колуна, который выпал из чурки. Не думая, на одних инстинктах, он крутанулся и наотмашь приложил нападавшего по затылку. Звук был глухой, страшный. Парень в спортивном костюме ткнулся лицом в спорыш и затих, из-под волос начала медленно сочиться тёмная кровь.
Второй, в коже, замер. Он глянул на обмякшее тело напарника, потом на Степана, который тяжело дышал, сжимая в руке окровавленное орудие.
— Ты чего творишь, придурок? Ты его убил! — кожаный попятился к машине, хватаясь за дверцу. — Всё, пацан. Вы приплыли. Завтра денег не будет — ночью запрём вас и спалим на хрен вместе с вашими гусями!
«Пятёрка» рванула с места, обдавая двор гравием и пылью. Степан стоял посреди двора, глядя на лежащего врага. Тот зашевелился, начал стонать, пытаясь подняться. Степан брезгливо оттолкнул его ногой к калитке. Тот, шатаясь и держась за голову, поплёлся в сторону дороги.
Фёдор поднял голову. Лицо его было в земле и крови, а в глазах — голый, животный ужас.
— Стёпка... что ж ты наделал... — прохрипел отец. — Две тысячи... где ж я их возьму? Они ведь подожгут. Они такие, они не шутят.
Степан посмотрел на отца, потом на плачущую в окне мать, и на жёлтых гусят, которые снова вылезли из-под таза. Внутри него что-то окончательно перегорело. Теперь это была не просто семейная драма — это была война. И времени у него оставалось только до следующей ночи.
****************
Степан выгнал старый «Иж» с коляской. Мотоцикл чихал, плевался сизым дымом, но упрямо пёр по разбитой колее в сторону райцентра. В голове стучало одно: «Две тысячи. Две тысячи». Сумма непостижимая — на неё можно было полдеревни купить или дважды коровье стадо обновить.
В райцентре у здания почты было оборудованно по городски. Степан ворвался в прохладу нутра, едва не сбив с ног бабку с авоськой.
— Межгород! Мне в штаб округа, добавочный тринадцать! — выдохнул он в окошко, засовывая измятую рублёвку.
Телефонистка, грузная дама с начёсом, недовольно зыркнула на его разбитую губу, но штекер воткнула. Степан зашёл в узкую деревянную кабину. Стены были исписаны именами и датами, пахло табаком. Когда в трубке после щелчков и далёкого гула прорезался голос крёстного, Степан сжал трубку так, что пальцы побелели.
— Дядь Коль… это Стёпа. У нас беда. Батю подставили, дом спалить грозятся. Приезжай, если можешь. Ты единственный, кто его не пришибёт за это.
Ответ был коротким: «Жди. Буду к вечеру».
Степан вернулся в деревню и места себе не находил. Он не шёл в избу, не хотел видеть отца, который сидел за столом, обхватив голову руками. Степан был единственным, с кем Коля вообще поддерживал связь в этой семье. Фёдора он презирал — не за то, что пил, а за то, что слабость свою сделал знаменем. Марью жалел, но издалека. А в Степане видел ту породу, которая в Афгане либо выживала и становилась сталью, либо ломалась сразу. Он крёстного уважал до дрожи — за то, что тот никогда не лгал и не приходилось просить дважды.
Сумерки уже начали заливать лога густым фиолетом, когда со стороны тракторного стана показалась она. Черная «Волга» шла мягко, будто не по ухабам катилась, а плыла. Машина остановилась у покосившегося забора Степановых. Водитель-солдатик выскочил, обежал капот и распахнул заднюю дверь.
Николай вышел не спеша. На нём был серый пиджак, накинутый на плечи, и белая рубашка с расстёгнутым воротом. На лице — ни тени улыбки, только глубокая складка между бровей. Он не стал заходить во двор. Встал у машины, достал пачку «Герцеговины», чиркнул дорогой зажигалкой.
Степан подошёл к нему. Они стояли друг против друга — молодой, взвинченный и старший — спокойный, как скала, от которой веяло опасным холодком.
Коля затянулся, выпустил дым в сторону заходящего солнца и только тогда посмотрел на крестника.
— Ну, здорово, Степан. Показывай, где тут у вас «поджигатели» объявились.
Он не спрашивал «как дела», не лез обниматься. Он просто стоял и ждал подробностей, и в этом его молчании было больше силы, чем в любом крике. Он не распоряжался — он присматривался к полю боя.
— Пошли в дом, дядь Коль? — глухо спросил Степан.
*****************
Степан завёл крёстного в дом. Фёдор при виде Николая попытался было встать, потянул руку, но под тяжёлым взглядом офицера обмяк и снова уставился в пол. Марья засуетилась, начала метать на стол нехитрую снедь, но разговор не клеился. Тишина в избе была натянута, как струна, пока её не разорвал резкий, сухой хлопок снаружи.
— Горим ! — рявкнул Степан, заметив пляшущие оранжевые тени на стекле.
Они выскочили на крыльцо. Бежевая «пятёрка» уже рвала с места, скрываясь в ночной пыли, а с двух сторон сарая и от угла избы уже весело, с треском поднималось пламя. Поджигатели сработали подло: пока одни лили керосин, другие тихо спустили колёса у «Волги», припаркованной у забора. Водитель-солдатик, сморенный дорогой, спал внутри мертвецким сном, пока его не вытряхнули из салона уже при запахе гари.
— Воды! Соседей зови! — кричал Николай, сбрасывая пиджак.
Деревня проснулась мгновенно. Люди бежали с вёдрами, кто в чём был. Тушили яростно, по-соседски, понимая, что в сухую теплынь один недосмотренный уголёк сожрёт всю улицу. Степан таскал воду до потемнения в глазах, Фёдор, вдруг протрезвев от ужаса, метался рядом, хватая пустые вёдра.
Когда последний дымок над обгоревшим углом избы утих, Николай стоял посреди двора, тяжело дыша. Рубашка в саже, руки опалены, но взгляд — ледяной.
— Ну, всё, — выдохнул он, глядя в сторону, куда уехали отморозки. — Поиграли в коммерцию. Теперь по-другому будем разговаривать.
Слова крёстного не разошлись с делом. Уже на следующее утро в деревню вошёл «батальон». Две недели по району шёл такой шмон, какого старожилы с военных лет не помнили. Коля поднял все связи. Председателя колхоза взяли прямо в кабинете: вскрылось всё — и махинации с запчастями, и приписки, и «доли», которые он собирал с местных. Воровство его вывернули наизнанку, и никакой блат не помог. А вот банда тех отморозков как сквозь землю провалилась — почуяли, видать и подались в бега.
Через месяц Степан стоял у той же «Волги», готовый к отъезду. Дом подлатали, Фёдор ходил тихий, прибитый случившимся и не помышлял о чекушке.
Николай подошёл к крестнику, положил руку на плечо.
— Езжай спокойно, Стёпа. Свою стройку строй. А сюда никто больше не сунется. После такого досмотра тут ещё долго каждый шорох за проверку принимать будут. Мать не обидят.
Степан кивнул, глянул на родные окна и уселся в машину. Впереди была новая жизнь, а позади — обгоревший угол дома, ставший для него чертой.
***************
Степан стоял на самом краю бетонного перекрытия тридцатого этажа. Вечерняя смена выпила все силы, но уходить не хотелось. Под ногами, в сизой дымке московских сумерек, расстилался город. Высота кружила голову, ветер на такой верхотуре был злым, порывистым, он трепал полы рабочей куртки, будто пытался столкнуть человека в бездну.
Сверху всё казалось игрушечным: жёлтые огоньки такси, ползущие по проспектам, крошечные фигурки людей, спешащих в метро. Степан чувствовал себя здесь, среди кранов и арматуры, хозяином. Тут не было запаха перегара, не было батиных укоров и деревенской грязи. Только чистый, ледяной воздух и простор, от которого перехватывало дыхание. Он посмотрел на горизонт, где небо плавно переходило из алого в густо-чернильный, и вздохнул полной грудью.
Пора было спускаться.
Он шагнул к техническому пролёту, где крепилась временная металлическая лестница. Только он поставил ногу на первую перекладину, как из тени за лифтовой шахтой выскочили двое. Степан даже не успел удивиться — в таком месте чужих быть не должно.
— Привет от председателя, высотник, — прошипел один, хватая Степана за плечо.
Второй действовал молча и быстро. Степан почувствовал не удар даже, а резкий, обжигающий холод в правом боку. Перо зашло легко, как в масло.
— Это тебе отместочка, парень. Серьёзных людей на ровном месте из-за мелочи побеспокоили, шмон устроили... Думал, в Москве спрячешься? — первый сплюнул Степану под ноги.
Степан охнул, схватился за бок, чувствуя, как ладонь мгновенно пропитывается горячим и липким. В глазах поплыло, но инстинкт выживания, закалённый в драках у сельского клуба, сработал быстрее мысли. Он не стал падать. Превозмогая тошноту, он рванулся назад, на открытую площадку, заваленную стропами и кусками арматуры.
— Ну и куда ты, доходяга? Спрыгнешь сам или подтолкнуть? — те двое, уверенные в своей победе, вальяжно двинулись на него. Нож у одного в руке тускло блеснул в свете далёких фонарей.
Степан отступал к самому краю, туда, где за спиной была только пустота. Один из нападавших, тот, что покрупнее, решил закончить дело одним рывком. Он бросился вперёд, целясь в горло. Степан, собрав остатки воли в кулак, резко присел, пропуская удар над собой, и одновременно с этим схватил противника за грудки, используя его же инерцию.
Громила, не ожидавший такого отпора от раненого, по инерции полетел вперёд. Степан только помог ему, резко выпрямившись и толкнув. Короткий, полный ужаса вскрик оборвался почти мгновенно.
Второй замер, глядя на пустой край площадки. Его уверенность испарилась. Он замахнулся ножом, но Степан, уже не чувствуя боли, а только дикую, звериную ярость, перехватил руку с «пером». Они сцепились в мёртвой хватке, катаясь по бетонной крошке у самого обрыва. Степан навалился всем весом, прижимая врага к краю.
— Передай своим... что я не сдохну! — прохрипел он в лицо бандиту.
Сильным толчком ног Степан отбросил его от себя. Пальцы бандита судорожно ухватили край плиты, и он, не издав ни звука, канул в темноту вслед за напарником.
Степан остался один. Он лежал на спине, глядя в чёрное небо, и слышал только, как бешено колотится сердце. Внизу, где-то далеко, послышался глухой второй удар — там, где бетонные плиты фундамента приняли тела нападавших.
Он зажал рану рукой. Надо было спускаться. Надо было выжить, назло всем «серьёзным людям», ради матери и ради того, чтобы больше никто не смел угрожать его дому.
МОЙ РУТУБ<<< СЛУШАТЬ ЭТИ РАССКАЗЫ <<< ЖМИ СЮДА
МОИ ОСОБЫЕ РАССКАЗЫ <<< ЧИТАТЬ ИЛИ СМОТРЕТЬ ТУТ<<< ЖМИ
МОЯ ГРУППА ВК<<< ЖМИ СЮДА
МОЙ БУСТИ <<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна