Настя поступила. Она готовилась всё лето — как обещала, с утра до ночи. Сидела над учебниками, пока Елена хлопотала по дому, пока Николай возился в огороде, пока Серёжка приходил и молча сидел рядом. Иногда она отрывалась от книг, смотрела на него отсутствующим взглядом и снова утыкалась в страницы.
Он не мешал. Просто был рядом. И этого хватало.
В середине августа Настя съездила в город — в медицинский колледж приёмная комиссия работала, нужно было подать документы, написать заявление, показать аттестат. Вернулась поздно вечером, уставшая, но счастливая.
— Ну что? — спросила Елена, хотя по лицу дочери уже всё поняла.
— Мам, я поступила! — выпалила Настя с порога. — На бюджет! По среднему баллу прошла!
Она повисла на шее у Елены, потом у Николая, потом снова у Елены, и все трое плакали, обнимались и не могли остановиться.
— Я же говорил, — улыбался Николай сквозь слёзы. — Я же говорил, что получится. Умница ты наша.
— А химия? — спросила Елена сквозь слёзы. — Ты же её боялась?
— А химия как раз помогла, — засмеялась Настя. — Пятёрка в аттестате решила всё. Если бы не она, может, и не прошла бы на бюджет.
Вечером пришёл Серёжка. Они сидели на крыльце втроём — Настя, Серёжа и счастливая тишина.
***
Первое сентября Настя встретила уже в городе.
Елена собирала её как в первый класс, только вещей было в десять раз больше. Чемоданы, сумки, пакеты с постельным бельём, кастрюлька, чашка, ложка — всё, что нужно для общежитской жизни.
— Мам, ну зачем столько? — отбивалась Настя. — Я же не на край света.
— А вдруг? — отвечала Елена, запихивая в сумку тёплый плед. — Вдруг там холодно? Вдруг кормят плохо?
— Ты меня балуешь, — вздыхала Настя, но глаза её сияли.
Провожали всей семьёй. Федя специально приехал, чтобы отвезти Настю в город на своей машине. Мария обещала присматривать, подкармливать, помогать.
— Ты только звони, — наказывала Елена, стоя у машины. — Каждый день звони. Если что — сразу говори.
— Мам, я буду звонить, — Настя обняла её крепко-крепко. — Ты не плачь.
— Я не плачу, — всхлипывала Елена. — Просто выросла ты, девочка.
Николай обнял Настю последним. Долго держал, гладил по голове, шептал что-то. Елена не слышала, но видела, как Настя кивает и улыбается сквозь слёзы.
— Ну, всё, поехали, — сказал Федя, садясь за руль.
Машина тронулась, выехала со двора, скрылась за поворотом. Елена стояла и смотрела вслед, пока пыль не осела.
***
Первая неделя была самой тяжёлой.
Елена просыпалась утром и автоматически шла будить Настю. Подходила к двери её комнаты — и замирала. Дверь была закрыта, за ней тихо. И не надо будить, не надо греть завтрак, не надо проверять, всё ли взяла в школу.
Она заходила в комнату, садилась на заправленную кровать, гладила подушку, на которой больше никто не спал. Иногда сидела так по полчаса, пока Николай не звал завтракать.
— Лена, хватит, — говорил он мягко. — Она жива-здорова, учится. Вчера звонила, всё хорошо.
— Знаю, — отвечала она. — А всё равно тоскливо.
Днём она находила себе дела. Сначала на работу, потом по хозяйству хлопотала. Перемывала посуду, которая и так была чистой. Перебирала вещи в шкафах. Готовила обед на двоих, но всё равно накладывала полные тарелки — по привычке.
— Я столько не съем, — замечал Николай.
— А я не знаю, сколько готовить. — оправдывалась Елена. — Привыкла на троих.
Вечером они сидели перед телевизором, но Елена не смотрела. Она прислушивалась: не скрипнет ли калитка, не раздадутся ли шаги на крыльце, не позвонит ли дочь.
Настя звонила каждый вечер. Рассказывала про пары, про преподавателей, про новую подружку из общаги, про столовскую еду. Голос у неё был бодрый, счастливый. Ей нравилось.
— Мам, ты не представляешь, как тут интересно! Анатомичка, там скелет настоящий! А преподаватель по химии такой строгий, но я ему нравлюсь, потому что я всё знаю!
— Молодец, дочка, — отвечала Елена. — Только кутайся теплее, там холодно уже.
— Мам, ну что ты всё про холодно! Тут батареи горячие!
— А всё равно.
После звонка становилось легче. Ненадолго. А потом тоска накатывала снова.
***
В субботу Настя приехала.
Елена ждала её на остановке за час. Стояла, вглядывалась вдаль, не обращая внимания на холодный ветер. Когда автобус показался из-за поворота, сердце забилось как сумасшедшее.
Настя выпорхнула — сияющая, с рюкзаком за плечами.
— Мама! — закричала она и бросилась обниматься.
— Доченька, — Елена прижимала её к себе и не могла отпустить. — Худая какая! Недоедаешь там?
— Мам, всё нормально, — смеялась Настя. — Пойдём скорее, я есть хочу! По твоей еде соскучилась!
Дома её ждал пирог, суп, котлеты, всё, что она любила. Настя ела, нахваливала, рассказывала без остановки. Николай сидел напротив, слушал и улыбался.
— Пап Коль, а ты как? — спросила Настя. — Не перерабатываешь?
— Да нормально всё! — отмахивался он. — Ты за меня не переживай. Ты учись.
— Учусь, — кивала она. — Я буду лучшим фельдшером. Обещаю.
Вечером, когда Настя ушла к Серёже (он ждал её, конечно, мялся у калитки), Елена сидела на кухне и смотрела в окно.
— Коль, — сказала она. — А ты не скучаешь?
— Скучаю, — признался он. — Но это нормально. Дети вырастают и улетают. Так и должно быть.
— А я не хочу, чтобы улетала, — всхлипнула Елена. — Я хочу, чтобы всегда была рядом.
Николай подошёл, обнял её за плечи:
— Лена, послушай меня. Я женился на тебе. Не на Насте. Понимаешь? Я тебя люблю. Ты — моя жена. А Настя — наша дочь, но она уже взрослая. У неё своя жизнь, своя любовь, своя дорога. А у нас — своя. Мы должны научиться жить вдвоём. Только ты и я.
— А если не получится?
— Получится, — он поцеловал её в макушку. — У нас целая жизнь впереди. И мы ещё не старые, между прочим.
— Не старые, — согласилась Елена. — Просто привыкнуть надо.
— Привыкнем, — сказал он. — Вместе.
Она прижалась к нему, слушала, как бьётся его сердце, и постепенно отпускало. Прав был Коля. Всегда прав.
***
Оставшись с мужем наедине впервые за долгие годы, Елена стала смотреть на Николая по-новому. Что ни говори, повезло ей встретить в жизни такого человека. Добрый, заботливый, работящий, её любит без ума. Идеал, да и только! Но даже на солнце есть пятна.
Раньше Елена как-то не замечала некоторых особенностей мужа, а сейчас её что-то начинало даже раздражать. Например, его ранние пробуждения.
Елена сама вставала ни свет ни заря. А Николай уже возился на кухне, гремел чашками, что-то напевал себе под нос. Он вставал рано, всегда в шесть, даже в выходные.
— Доброе утро, — говорил он, когда Елена выползала на кухню. — Я кашу сварил. Овсяную. На воде. Без сахара.
— Коль, я овсянку терпеть не могу, — морщилась Елена.
— Полезно, — невозмутимо отвечал он. — Для сосудов. Для сердца. Для всего.
Она вздыхала и ела. Потому что спорить с ним было бесполезно. Николай, если что решил, стоял насмерть. Упёртый как баран — это она поняла ещё в первые месяцы совместной жизни, но теперь, когда Насти не было рядом, это качество проявилось в полную силу.
— Ты зачем мои банки с огурцами переставил? — спросила она однажды, заглянув в погреб.
— Там температура неравномерная, — объяснил он. — Я измерил. В левом углу холоднее, в правом теплее. Огурцы должны стоять в холоде, а помидоры — в тепле.
— Коль, они тридцать лет так стояли и нормально было!
— Тридцать лет — не показатель, — отрезал он. — Наука говорит по-другому.
Елена только рукой махнула. Но через месяц, открыв банку с огурцами, которые стояли "по науке", признала: хрустят лучше.
Ещё одной его "фишкой" была зарядка.
Каждое утро, ровно в семь, он включал на телефоне какую-то бодрую музыку и начинал делать упражнения. Приседал, отжимался, махал руками, крутил головой. И обязательно звал Елену.
— Лена, вставай! Кровь разгонять надо!
— Коль, я ещё посплю, — отбивалась она.
— Нельзя спать! Обмен веществ замедляется!
Она вставала. Сначала просто стояла и смотрела, потом начала повторять. Через месяц заметила, что спина перестала болеть, а по утрам просыпаться стало легче.
— Зараза ты, — говорила она Николаю. — Приучил.
— На здоровье, — улыбался он.
Но самым трудным испытанием стало питание.
Николай, как оказалось, был фанатом здорового образа жизни. Он мог часами рассказывать о пользе клетчатки, о вреде сахара, о том, что мясо надо есть отдельно от картошки, а хлеб лучше вообще убрать из рациона.
— Коль, я всю жизнь пирожки пекла, — возмущалась Елена. — И ничего, живая.
— Живая, — соглашался он. — А могла бы жить дольше и лучше.
— Да иди ты со своим ЗОЖем!
Она обижалась, хлопала дверью, но через час возвращалась и видела, что он нарезает салат из свежих овощей, и в этом салате нет майонеза, а только капля оливкового масла.
— Попробуй, — говорил он.
Она пробовала. И, кажется, начинало нравиться.
А по ночам он храпел.
Это открытие Елена сделала не сразу. Первое время, когда они только поженились, она спала так крепко, что ничего не слышала. Но теперь, когда организм привык и тревоги отступили, храп проявился во всей красе.
— Коль, — толкала она его в бок. — Ты храпишь!
— А? — просыпался он. — Я не храплю.
— Храпишь! Как трактор!
— Не может быть, — обижался он и поворачивался на другой бок.
Через пять минут храп возобновлялся.
Елена пробовала затыкать уши, переворачивать его на живот, даже толкать посильнее. Бесполезно. В конце концов она смирилась и даже полюбила этот звук. Потому что это был звук живого, родного человека рядом. И когда Николая не было дома (уезжал на курсы повышения квалификации), Елена не могла уснуть от тишины.
Но главное, что она увидела в нём в этот год — его работу.
Раньше она знала, что он хороший фельдшер, но как-то абстрактно. Теперь, когда Настя уехала и Елена иногда забегала в ФАП по делам, она видела его в деле.
К нему шли все. Старухи, мужики, дети. Он каждого встречал с одинаковым вниманием, каждого выслушивал, каждому находил нужные слова. Мог и пожурить, если надо, и пожалеть, и анекдот рассказать, чтобы отвлечь.
— Николай Петрович, — говорила баба Шура, — вы золотой человек. Кто б ещё нас, старых, слушал.
— Слушаю, бабушка, потому что вы интересные, — отвечал он. — Рассказывайте дальше.
Елена смотрела на него и восхищалась. Её муж, её Коля, с его смешными закидонами про ЗОЖ, с его упрямством, с его храпом, был настоящим. Живым. Любимым.
Прошел почти год, как Настя уехала на учебу. И весь этот год Елена открывала для себя мужа.
Как-то вечером они сидели на крыльце. Майский закат разлился по небу розовым и золотым, пахло сиренью. Елена прижалась к его плечу.
— Коль, — сказала она. — А я ведь тебя только сейчас по-настоящему узнала.
— В смысле?
— Ну... когда Настя была рядом, я всё через неё смотрела. Какие вы с ней, как она к тебе тянется. А теперь... теперь я тебя вижу. Со всеми твоими тараканами.
— С какими тараканами? — насторожился он.
— С овсянкой, с зарядкой, с храпом, — перечислила она. — С упрямством нечеловеческим. И знаешь что?
— Что?
— Я тебя ещё больше люблю. Потому что ты настоящий. Не картинка, не идеал, а просто мой Коля. Со всем вот этим.
Он помолчал, потом обнял её крепче.
— А я тебя, Лена, с первого дня полюбил. И чем дальше, тем больше. Ты у меня самая лучшая. Даже с пирожками.
— А пирожки же теперь вредные? — засмеялась она.
— Вредные, — вздохнул он. — Но вкусные. Иногда можно.
— Вот это прогресс! — обрадовалась Елена. — Значит, я тебя тоже перевоспитываю.
Они сидели на крыльце, смотрели на звёзды, и Елена думала о том, что счастье — это не когда всё гладко. Счастье — это когда есть с кем делить и радости, и трудности, и даже дурацкий храп по ночам.
А в доме, на стене, висела фотография Насти — улыбающаяся, счастливая, в белом халате, которую прислала на днях. И это тоже было счастье. Просто другое. Но от этого не меньшее.
***
Отпуск совпал у них впервые.
Николай отпросился в ФАПе, на месяц взял молодого фельдшера из района — практиканта, которого нужно было учить. Елена сдала дела на работе, договорилась с соседкой, что та присмотрит за домом. И они остались вдвоём.
Первые две недели ушли на хозяйство. Переделали всё, до чего руки не доходили годами: покрасили забор, перебрали сарай, вычистили чердак, пропололи огород так, что ни одного сорняка не осталось. Николай чинил крыльцо, Елена красила ставни. Работали молча, но рядом, и в этом молчании было столько тепла, что слова были не нужны.
К концу второй недели они сидели на крыльце, пили чай и смотрели на идеальный порядок во дворе.
— Красота, — сказала Елена. — Всё блестит.
— А теперь, — загадочно улыбнулся Николай, — самое интересное.
— Что?
— Собирай вещи. Завтра едем на море.
Елена замерла с чашкой в руках.
— Куда?
— На море, Лена. На Чёрное море. Я путёвки взял, в санаторий, на две недели. Ты же никогда не была?
— Никогда, — прошептала она. — Коль, ты с ума сошёл? Это же дорого...
— Деньги есть, — отрезал он. — Копил специально. Нам надо отдохнуть. Вдвоём. Ты море хочешь увидеть?
— Хочу, — честно призналась она. — Всю жизнь хотела.
— Значит, поедем.
***
Она не спала всю ночь.
Ворочалась, думала, собирала мысленно вещи, потом перебирала, снова думала. Море. Настоящее море. Она видела его только в кино и по телевизору.
— Лена, спи, — ворчал Николай сквозь сон.
— Не могу, — шептала она. — Я как маленькая, честное слово.
Утром он смеялся, глядя на её счастливое лицо.
— Ну что, едем?
— Едем!
Дорога была долгой — сначала на автобусе до города, потом на поезде, почти сутки. Елена смотрела в окно на мелькающие поля, леса, деревни, и сердце колотилось всё быстрее. Николай сидел рядом, держал за руку, и она чувствовала себя девчонкой.
— Коль, а оно правда солёное?
— Правда.
— А большое?
— Огромное. До горизонта и дальше.
— А теплое?
— В июле — да.
Она зажмуривалась и пыталась представить. Не получалось.
***
Они приехали утром. Сошли с поезда, сели в такси, и через полчаса Елена увидела море в первый раз.
Она вышла из машины и замерла. До горизонта — синее, бесконечное, живое. Оно дышало, шумело, накатывало волнами на берег. Пахло солью, рыбой, свободой.
— Ну как? — спросил Николай.
Елена не могла говорить. Она стояла и смотрела, и слёзы текли по щекам.
— Лена? Ты чего?
— Красиво, — выдохнула она. — Так красиво, что даже плакать хочется.
Он обнял её, и они стояли вдвоём, глядя на море.
Потом были две недели, которые пролетели как один день.
Они купались, загорали, ели арбузы прямо на пляже, ходили в горы, смотрели на закаты. Елена каждый день фотографировала море — с утра, в обед, вечером, при разном свете. Николай смеялся: "Ты что, сто раз одно и то же снимаешь?" — "Оно разное, ты не понимаешь!"
По вечерам они сидели на балконе своего номера, пили местное вино, разговаривали обо всём. О детстве, о мечтах, о страхах. Елена рассказала, как боялась, что не справится с Настей. Николай признался, что до сих пор иногда просыпается и проверяет, дышит ли она рядом — привычка после смерти первой жены.
— Я тебя никогда не оставлю, — сказал он однажды. — Ты знай.
— Знаю, — ответила она. — И я тебя.
***
В последний вечер они пошли гулять по набережной.
Солнце садилось в море, окрашивая всё в розовый и золотой. Люди ходили мимо, смеялись, ели мороженое, фотографировались. А они шли медленно, держась за руки, и молчали.
Николай остановился вдруг у самого парапета.
— Лена, — сказал он. — Я тебе кое-что хочу сказать.
— Что?
— Я тогда, когда предлагал пожениться, для дела предлагал. Честно. Для документов, для суда. А сейчас... сейчас я каждый день благодарю Бога, что ты согласилась.
Он достал из кармана маленькую коробочку, открыл. Внутри лежало кольцо — золотое, тонкое, с маленьким камушком, который загорелся в лучах заката.
Елена смотрела на кольцо и не верила.
— Коль...
— Я тебя люблю, Лена. По-настоящему. И хочу, чтобы у нас всё было по-настоящему. Ты выйдешь за меня? Ещё раз?
— Я уже вышла, — улыбнулась она сквозь слёзы.
— Знаю. Но я не спросил тогда. А сейчас спрашиваю.
Она протянула руку, и он надел кольцо на палец. Оно село идеально.
— Теперь серьезно, Лена. На всю жизнь.
— На всю жизнь, — повторила она.
Они стояли, обнявшись, а море шумело внизу, и закат догорал, и было так хорошо, что словами не передать.
А ночью ей приснилось море. Такое же бесконечное, как их любовь. И она знала: это только начало. Самое настоящее начало их настоящей жизни.
Это 12 глава романа "Не чужие люди"
Как купить и прочитать все мои книги смотрите здесь