РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Утро выдалось морозным и ясным. Ночью ударил первый настоящий холод, и к рассвету всё вокруг покрылось серебристым инеем — трава, ветки деревьев, крыши шатров. Воздух стоял такой прозрачный, что каждый звук разносился на вёрсты, и дым от костров поднимался в небо прямыми белыми столбами, не развеиваясь, застывая в неподвижной синеве.
Есения проснулась рано. Сердце ныло от вчерашних событий — разговор с Лукой, его боль, её вина, странный дар, открывшийся так неожиданно. Всё это смешалось в тугой клубок, который не давал покоя.
Она вылезла из шатра, зябко кутаясь в платок. Стеша ещё спала, свернувшись калачиком, и Есения не стала её будить. Сама пошла к ручью умываться — ледяная вода обжигала, прогоняла остатки сна, заставляла кровь быстрее бежать по жилам.
Возвращаясь назад, она остановилась как вкопанная.
На краю табора, шагах в пятидесяти, стоял всадник на высоком вороном жеребце. Стоял неподвижно, как изваяние, и смотрел прямо на неё.
Есения узнала его сразу. Синие глаза, светлые волосы, выбивающиеся из-под шапки, ладная фигура в дорогом тулупе. Егор. Тот самый парень, которому она гадала вчера на базаре.
Сердце её пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как птица в клетке. Как он нашёл их? Как узнал, где табор? И главное — зачем?
Они встретились взглядами.
Егор смотрел на неё не отрываясь, и в глазах его было столько всего — и радость, и удивление, и какая-то отчаянная надежда.
Он не двигался, не окликал, просто смотрел, словно боялся спугнуть.
Есения тоже замерла, не в силах отвести взгляд. Вокруг начинался день, просыпался табор, кто-то уже ходил между шатрами, но для них двоих будто не существовало ничего, кроме этого мгновения.
— Есения!
Голос Луки разорвал тишину, как удар хлыста.
Он выскочил из своего шатра, увидел всадника, увидел, как они смотрят друг на друга, и лицо его исказилось.
В два прыжка он оказался рядом с Есенией, заслонил её собой.
— Кто таков? — крикнул он зло, хватаясь за нож на поясе. — Чего надо?
Егор не шелохнулся. Только перевёл взгляд с Есении на Луку, и в синих глазах его мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Я к ней, — сказал он спокойно. — Поговорить.
— Нечего тебе с ней говорить, — Лука шагнул вперёд. — Убирайся, пока цел.
Из шатров уже выходили люди. Женщины кутались в платки, мужчины хмуро разглядывали незваного гостя. Кто-то побежал за Будимиром.
— Лука, не надо, — тихо сказала Есения, тронув его за рукав. — Он ничего плохого не делает.
— Не делает? — Лука обернулся к ней, и в глазах его полыхала такая ревность, что Есения отшатнулась. — А чего же он тогда здесь делает? Выследил, припёрся… Чужак!
Гоните его!
— Я сам уйду, — Егор тронул поводья, разворачивая коня. — Только… Есения, можно тебя на минуту?
Я не трону, слово даю. Просто поговорить.
— Никуда ты не пойдёшь, — Лука схватил её за руку. — Сиди здесь.
— Пусти, — Есения высвободилась. Голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.
— Я сама решу.
В это время из шатра вышел Будимир. Окинул взглядом картину — всадник на краю табора, Лука с ножом в руке, Есения между ними, собравшиеся люди — и лицо его стало каменным.
— Что здесь происходит? — спросил он негромко, но от этого голоса все замерли.
— Вот, — Лука ткнул рукой в сторону Егора. — Чужак припёрся. К ней, — он кивнул на Есению.
Будимир посмотрел на всадника долгим, тяжёлым взглядом. Егор под этим взглядом не дрогнул, но видно было, что держится из последних сил — слишком уж ощутимой была властная сила старшего.
— С какой целью? — спросил Будимир.
— Поговорить, — ответил Егор. — Я вчера на базаре был, она мне гадала. И… не могу забыть. Нашёл вот. Хотел узнать, можно ли приходить.
— Нельзя, — отрезал Лука. — Убирайся.
— Лука, замолчи, — осадил его Будимир. И снова посмотрел на Егора.
— Ты кто такой будешь?
— Егор Заболоцкий.
Из Новомиргорода. Честно говорю — без умысла плохого. Просто… — он запнулся, глянул на Есению. — Просто увидел и всё.
В толпе кто-то хихикнул. Кто-то вздохнул. Есения стояла ни жива ни мертва, чувствуя, как горят щёки. Она не смела поднять глаза на Будимира, но чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий.
— Есения, — позвал Будимир. — Подойди.
Она подошла, чувствуя, как дрожат колени. Остановилась в двух шагах, подняла глаза
. Будимир смотрел на неё — не на волосы, не на платок, а прямо в глаза. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.
— Ты его знаешь? — спросил он.
— Вчера на базаре видела, — ответила Есения честно. — Гадала ему. И всё.
— Больше ничего?
— Ничего.
Будимир кивнул. Повернулся к Егору:
— Слышал? Ничего. Уезжай.
И не ищи больше. Наш табор чужих не любит.
— Я не чужой, — вдруг сказал Егор. — Я… я полюбил её.
С первого взгляда. Не знаю, как объяснить.
Но не могу уехать просто так.
В толпе ахнули. Лука побелел от злости. А Есения почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он сказал это при всех. При Будимире. При всём таборе.
— Полюбил, — повторил Будимир без выражения. — Бывает.
Только она не твоего круга. Она цыганка. С нами живёт.
Наша.
— Мне всё равно, — Егор смотрел только на Есению. — Какая разница, какой крови?
Я её полюбил. Если она захочет — я увезу её, женюсь.
Всё сделаю.
— Она не захочет, — выкрикнул Лука. — Слышишь? Не захочет!
— Пусть она сама скажет, — Егор не сводил глаз с Есении.
Все замерли. Даже ветер, казалось, перестал дуть. Есения чувствовала на себе десятки взглядов, но самым тяжёлым был один — Будимира. Он смотрел на неё, ждал.
— Я… — начала она и запнулась. Голос не слушался. — Я никуда не поеду. Я здесь… дома.
Спасибо тебе, Егор, за добрые слова, но… не ищи меня больше.
Егор побледнел.
Но не двинулся с места, не опустил головы. Только кивнул медленно, словно принимая удар.
— Я понял, — сказал он тихо. — Прости, если потревожил. Но я… я не обещаю, что забуду. Прости.
Он тронул поводья, разворачивая коня, и вдруг остановился, обернулся к Будимиру:
— Береги её. Она особенная.
Я таких не встречал.
И ускакал. Только снежная пыль взвилась из-под копыт да ветер донёс запах конского пота и дорогого одеколона.
Табор загудел. Женщины зашептались, мужчины переглядывались, кто-то уже смеялся, кто-то качал головой. Лука стоял, сжав кулаки, глядя вслед удаляющемуся всаднику. Роза вышла из шатра, подошла к Есении, обняла за плечи.
— Молодец, дочка, — сказала она тихо. — Правильно сказала.
А Будимир… Будимир смотрел на Есению долгим, непонятным взглядом. Потом коротко бросил:
— Ко мне в шатёр зайди. Вечером. Поговорить надо.
И ушёл, не оглядываясь.
Есения похолодела. Зачем? Что он хочет сказать? Прогонит? Или… или что-то другое? Сердце колотилось, мысли путались.
Весь день она ходила сама не своя. Помогала Розе по хозяйству, но всё валилось из рук. Стеша крутилась рядом, тараторила без умолку, но Есения её не слушала. Лука избегал её, ходил мрачнее тучи, даже не смотрел в её сторону.
А время тянулось невыносимо медленно. Солнце, казалось, застыло на небе, не желая двигаться к закату.
Наконец стемнело. Зажглись костры, табор готовился к ужину. Есения отпросилась у Розы и пошла к шатру Будимира.
Он сидел у небольшого костра, разведённого прямо перед входом. Огонь освещал его лицо, делая его то молодым, то вдруг старым, с глубокими тенями под глазами и у рта. Рядом никого не было.
— Садись, — сказал он, не глядя.
Есения присела на корточки у огня. Молчала, ждала.
Долго молчали. Потрескивали дрова, взлетали искры, где-то в таборе пели. Будимир смотрел в огонь, и лицо его было непроницаемым.
— Ты знаешь, зачем позвал? — спросил он наконец.
— Нет, — честно ответила Есения.
— Должна была догадаться, — он усмехнулся невесело. — Весь табор только о тебе и говорит. Два мужика из-за тебя чуть не подрались. Сын мой на тебя смотрит, как побитый пёс. Купеческий сын прискакал, любовь обещает. А ты сидишь тут, глазками хлопаешь, будто ни при чём.
Есения вспыхнула. Хотела возразить, но он остановил её жестом.
— Молчи. Я не виню.
Не ты виновата, что на тебя смотрят. Ты красивая, живая, тёплая. Такие притягивают. Только… — он замолчал, собираясь с мыслями. — Только ты мне скажи прямо.
Чего ты хочешь?
— В смысле? — не поняла Есения.
— Чего ты хочешь от жизни? От табора? От меня? — он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.
В свете костра его глаза казались чёрными, бездонными. — Я вижу, как ты на меня смотришь.
Давно вижу.
Думаешь, я слепой?
Есения похолодела. Всё. Он знает. Он всё знает. Земля ушла из-под ног, сердце остановилось, а потом забилось где-то в горле.
— Я… — прошептала она. — Я не…
— Не надо, — перебил он. — Не лги. Я правду хочу слышать.
Она молчала, не в силах вымолвить ни слова. Глаза наполнились слезами, но она сдерживала их из последних сил.
— Я тебе вот что скажу, — Будимир заговорил тише, почти ласково. — Ты хорошая девка. Добрая, работящая, чистая душой. Я рад, что ты в таборе. Розе ты как дочь, Стеше как сестра. Я тебя… я тебя уважаю. Но больше ничего быть не может.
Понимаешь?
Есения кивнула, хотя ничего не понимала. Только чувствовала, как сердце разрывается на куски.
— У меня жена была, — продолжал Будимир. — Рада. Я её любил так, как больше никого не смогу. Она умерла. И часть меня с ней умерла. Навсегда. Я не могу больше любить. Не умею. Сердце моё — камень. Ты достойна живого сердца. Такого, как у Луки. Как у этого… Егора. А я не гожусь.
— Я не просила вас любить, — вырвалось у Есении. — Я просто… я ничего не просила.
— Знаю, — он вздохнул. — Потому и говорю. Чтобы ты не надеялась понапрасну. Чтобы не ждала того, чего не будет. Ты молодая, красивая. Вся жизнь впереди.
Не трать её на пустое.
Есения сидела, смотрела на огонь, и слёзы всё-таки потекли по щекам. Она не вытирала их, не прятала. Пусть видит. Всё равно уже.
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Я всё понимаю. Только сердцу не прикажешь.
— Знаю, — повторил Будимир. — И я не приказываю. Я прошу. Не мучай себя. И его не мучай, — он кивнул в сторону, где был шатёр Луки. — Он хороший парень. Он тебя любит по-настоящему. Может, со временем…
— Нет, — перебила Есения. — Не может. Я его люблю, но как брата.
И никогда иначе.
Будимир посмотрел на неё долгим взглядом и покачал головой.
— Тяжёлая ты, Есения. Себе тяжёлая. Ну, дело твоё. Живи как знаешь. Только запомни: если захочешь уйти — не держу. Если захочешь остаться — оставайся. Ты теперь своя. А свои пусть сами решают.
Он поднялся, собираясь уйти в шатёр, но остановился, обернулся.
— И ещё. Тот парень, Егор. Он не отстанет. Я таких знаю — упрямые. Будет искать, будет ждать. Ты уж сама решай, что с ним делать. Но в табор больше не пущу. Чужакам здесь не место.
Он скрылся за пологом, оставив Есению одну у догорающего костра.
Она сидела долго, глядя на угли. Слёзы высохли, осталась только пустота внутри и странное облегчение. Он знает. Он сказал прямо. Никаких надежд больше нет. Можно перестать ждать, перестать надеяться, перестать мучиться.
Но легче от этого не стало.
Из темноты вышел Лука. Остановился поодаль, не решаясь подойти.
— Есения, — позвал он тихо. — Ты как?
— Нормально, — ответила она, не оборачиваясь. — Всё нормально.
— Я видел, как ты плакала, — он подошёл ближе, сел рядом. — Он тебе сказал?
— Сказал.
— И что теперь?
— Ничего. Жить дальше.
Лука помолчал, потом осторожно взял её за руку.
— Я рядом, — сказал он. — Помнишь? Я обещал.
— Помню, — Есения повернулась к нему. В темноте лица его было не видно, только глаза блестели, отражая свет углей. — Только, Лука… не надо надеяться. Я тебя не смогу полюбить. Не потому, что ты плохой. Потому что не могу. Сердце не откликается.
— Я знаю, — ответил он тихо. — Я уже понял. Но я хотя бы рядом буду. Другом. Братом. Кем скажешь.
Она сжала его руку.
— Спасибо, Лука. Ты настоящий.
Они сидели вдвоём у догорающего костра, и ночь обступала их со всех сторон — холодная, звёздная, бескрайняя. Где-то вдали выли волки, где-то кричала ночная птица. А в таборе было тихо, только изредка всхрапывали лошади да перекликались сторожа.
— Замёрзла? — спросил Лука. — Пойдём в шатёр.
— Пойдём, — согласилась Есения.
Она поднялась и в последний раз посмотрела на небо. Звёзды горели ярко, холодно, равнодушно. Им не было дела до её боли, до её любви, до её разбитого сердца.
— Ничего, — прошептала она. — Переживём.
И пошла в шатёр, где спала Стеша, где пахло тёплыми тряпками и дымом, где было безопасно и спокойно.
А где-то в ночи, на заснеженной дороге, уезжал от табора всадник на вороном коне. И сердце его тоже было разбито.
Но жизнь продолжалась.
****
Ночь после разговора с Будимиром Есения почти не спала. Лежала в шатре, прислушиваясь к дыханию Стеши, к тихому посапыванию мальчишек, к бормотанию Розы, которая и во сне что-то приговаривала на своём языке. Ворочалась с боку на бок, но сон не шёл — мысли роились в голове, как потревоженные пчёлы.
Слова Будимира жгли сердце. Он сказал правду. Горькую, но честную. Он не сможет её полюбить никогда. Ни сейчас, ни потом, ни через год, ни через десять лет. Его сердце умерло вместе с Радой, и воскресить его невозможно.
Есения поняла это. Приняла. И в этом принятии родилось другое понимание — она не может больше оставаться в таборе.
Мысль эта пришла не сразу, вызревала постепенно, как зерно в земле. Сначала робкая, пугливая, потом всё более отчётливая, твёрдая. Она не может оставаться. Потому что каждый день видеть его, каждый день ловить себя на том, что ищешь глазами, каждый день надеяться вопреки всему — это медленная смерть. Она засохнет здесь, как дерево без воды, превратится в тень, в пустоту.
А она не хотела становиться пустотой. Она хотела жить.
За окном шатра уже брезжил рассвет, когда Есения наконец решилась. Она уйдёт. Не сейчас, не сегодня — надо подготовиться, надо попрощаться, надо объяснить. Но уйдёт.
И чем больше она думала об этом, тем яснее понимала — так надо. Не только ей, но и Луке. Пока она здесь, он будет мучиться, надеяться, ждать. А она не сможет дать ему то, чего он хочет. Её присутствие — как соль на рану для него. Уйдёт она — и ему станет легче.
Со временем.
А она… Она найдёт своё счастье. Где-то там, за горизонтом, за лесами и полями, за реками и горами. Найдёт человека, который полюбит её так, как она мечтает.
Который будет смотреть на неё и видеть не тень прошлого, а живую, настоящую, единственную.
Она представила себе этот очаг. Маленький домик, может быть, даже не дом, а хата, но своя. С печкой, с лавками, с чистыми половиками. Муж, сильный, добрый, работящий. Дети — двое, трое, много, чтобы смех звенел на всю округу.
Чтобы вечерами сидеть у огня, слушать, как потрескивают дрова, и знать — это твоё, родное, навсегда.
Слёзы текли по щекам, но это были не горькие слёзы. Светлые. Прощальные.
Под утро она задремала, и приснился ей сон. Будто стоит она в чистом поле, а вокруг — рожь золотая, высокая, выше пояса. Ветер колышет колосья, и они шумят, как море. А впереди, на пригорке, — белая хата под соломенной крышей, и из трубы вьётся дымок. И кто-то идёт к ней по ржи, протягивает руки, зовёт по имени. Лица не разглядеть, но сердце знает — свой, родной.
Проснулась она оттого, что Стеша трясла её за плечо.
— Есения, вставай! Солнце уже высоко! Мама зовёт завтракать!
Есения открыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, легко, без боли.
— Иду, — сказала она. — Сейчас.
Она вылезла из шатра и зажмурилась — солнце и правда стояло высоко, заливая всё вокруг ярким, почти весенним светом. Но воздух был холодный, морозный, и иней на траве искрился так, что глазам больно. Красота была неописуемая — каждое деревце, каждая былинка словно обсыпана алмазной пылью, и небо над головой — синее-синее, глубокое, бескрайнее.
У костра хлопотала Роза. Увидела Есению, глянула внимательно — мать, всё видящая, всё понимающая, — но ничего не спросила. Только кивнула на котёл:
— Садись, дочка. Каша готова.
Есения села, взяла миску, но есть не могла. Смотрела на Розу, на Стешу, на мальчишек, которые возились тут же, и сердце сжималось от любви и боли одновременно. Как она скажет им? Как объяснит, что должна уйти?
— Ты чего не ешь? — спросила Стеша. — Заболела?
— Нет, — Есения погладила её по голове. — Всё хорошо. Просто задумалась.
После завтрака Роза отвела её в сторону.
— Говори, — сказала коротко. — Что случилось?
Есения посмотрела на неё и поняла — не обманешь, не скроешь. Мать всё видит.
— Я уйду, мама, — сказала она тихо. — Из табора уйду.
Роза молчала долго. Смотрела куда-то в сторону, на лес, на небо, на дым от костров. Потом перевела взгляд на Есению.
— Из-за него? — спросила.
— Из-за себя, — ответила Есения. — Я не могу больше здесь. Не могу его видеть каждый день.
И Луку не могу мучить. Если я уйду — всем легче станет.
— А нам? — Роза шагнула ближе. — Мне? Стеше? Ты подумала?
Есения почувствовала, как горло перехватывает спазмом.
— Подумала, — прошептала она. — И мне… мне так больно, мама. Вы для меня — семья. Первая в жизни настоящая семья.
Я вас люблю. И буду любить всегда, где бы ни была. Но я не могу остаться. Понимаете?
Роза смотрела на неё долго-долго. Потом вдруг обняла крепко, прижала к себе.
— Понимаю, дочка, — сказала она глухо. — Всё понимаю. Ты права. Не место тебе здесь. Ты не цыганка по крови, хотя душой стала своей. Тебе другой жизни хочется — оседлой, с домом, с детьми.
Это правильно.
Они стояли обнявшись, и обе плакали. Редкие прохожие оглядывались, но не подходили — уважали чужую печаль.
— Когда уйдёшь? — спросила Роза, отстраняясь.
— Не знаю. Скоро. Надо подготовиться. И… с каждым попрощаться. Со Стешей, с мальчишками. С Лукой.
— А с ним? — Роза кивнула в сторону, где был шатёр Будимира.
— Нет, — Есения покачала головой. — С ним не надо.
Мы уже всё сказали.
Роза вздохнула.
— Как знаешь. Но я провожу тебя. До самого края, где решишь остаться.
— Мама…
— Молчи, — перебила Роза. — Я сказала — провожу. Ты мне дочь. Я не брошу тебя одну в чужом месте.
Есения снова заплакала, но сквозь слёзы улыбалась.
Весь день она ходила по табору, прощаясь с каждым уголком. Вот здесь она впервые училась ездить на Ветре. Вот тут они со Стешей сидели вечерами и болтали обо всём на свете. Вот костёр, у которого она впервые заплясала. Вот ручей, где умывалась по утрам.
Всё это было её. Родное. Любимое.
Стеша, почуяв неладное, пристала с расспросами, но Есения отмахнулась — потом, потом скажу. Не сейчас. Дай собраться с силами.
Лука нашёл её после обеда. Стоял молча, смотрел, и в глазах его было столько боли, что Есения не выдержала — сама подошла, взяла за руку.
— Ты знаешь? — спросила.
— Знаю, — ответил он глухо. — Мать сказала.
— Ты… ты прости меня, Лука.
— За что? — он горько усмехнулся. — За то, что не любишь?
Разве это вина?
— За то, что ухожу, — Есения смотрела ему в глаза. — Для тебя так лучше. Ты сам понимаешь.
— Понимаю, — кивнул он. — Только легче не становится.
Они стояли молча. Ветер шевелил сухую траву, где-то вдали кричали грачи. Холодное зимнее солнце клонилось к закату, разбрасывая по небу оранжевые и розовые лучи.
— Я тебя никогда не забуду, Есения, — сказал Лука. — Ты для меня… ты как свет в окошке была. Таким свет только раз в жизни бывает.
— И ты меня не забывай, — ответила она. — Но живи дальше. Найди своё счастье. Ты хороший, ты достоин.
Он кивнул, резко повернулся и ушёл, не оглядываясь. А Есения смотрела ему вслед и думала, что, наверное, правильно делает. Что больно сейчас, но потом будет легче. Всем.
К вечеру она собрала свой узелок — немного вещей, краюху хлеба, подаренную Розой, материнское благословение. Стеша наконец узнала правду и разревелась так, что пришлось поить её водой и уговаривать чуть ли не силком.
— Не уходи! — кричала она. — Ты же сестра! Как я без тебя?
— Ты сильная, — Есения гладила её по голове. — Ты справишься. И мы ещё увидимся. Обязательно.
— Когда?
— Не знаю, Стеша. Но увидимся. Я верю.
Мальчишки стояли рядом, хмурые, насупившиеся. Мирча, самый маленький, вдруг подошёл и ткнулся головой в бок Есении, обнял за ноги.
— Не уходи, — прошептал он. — Ты же наша.
Есения присела перед ним на корточки, обняла.
— Я всегда ваша, Мирча. Где бы ни был. Помни это.
Ночь прошла беспокойно. Есения не спала, смотрела в потолок шатра, слушала дыхание спящих и прощалась. С каждым вздохом, с каждым звуком.
Уходить решила на рассвете. Чтобы никого не будить, не видеть слёз, не продлевать прощания. Только Роза знала и обещала проводить до околицы.
Когда небо на востоке начало светлеть, Есения поднялась. Оделась тепло — Роза дала ей тёплый платок и старый тулупчик, чтобы не замёрзла в дороге. Взяла узелок, оглянулась в последний раз на спящую Стешу, на мальчишек, на тот угол, где спала Роза.
— Прощайте, — прошептала. — Спасибо вам за всё.
Вышла из шатра. Морозный воздух обжёг лицо, защипал в носу. На востоке разгоралась заря — холодная, розовая, обещающая ясный день. Звёзды ещё горели на небе, но уже бледнели, гасли одна за другой.
Роза ждала у костра. Стояла, кутаясь в большой платок, и смотрела на огонь. Услышала шаги, обернулась.
— Готова?
— Готова, — Есения подошла, обняла её крепко-крепко. — Спасибо вам, мама. За всё спасибо. За жизнь, за любовь, за то, что приютили.
— Что ты, дочка, — Роза гладила её по чёрным волосам. — Это тебе спасибо. Ты нам свет принесла. Мы тебя никогда не забудем.
Они пошли по спящему табору. Мимо шатров, мимо привязанных лошадей, мимо потухших костров. Сторож окликнул, Роза махнула рукой — свои, мол, не тревожься.
У края табора Есения остановилась. Оглянулась назад. Шатры стояли тёмные, тихие, только кое-где курился дымок — кто-то уже вставал, растапливал печи.
— Прощай, табор, — сказала она тихо. — Прощай, дом мой.
И вдруг увидела его.
Будимир стоял у своего шатра. Стоял неподвижно, как каменный, и смотрел на неё. Издали не разглядеть лица, но Есения знала — он провожает её.
Прощается.
Сердце дрогнуло, рванулось было назад, но она удержала его. Вдохнула поглубже морозный воздух, повернулась и пошла вперёд, к дороге, к новой жизни.
Роза шла рядом, молчала, только изредка поглядывала на неё.
Они вышли на большак, уходящий на запад. Солнце уже показалось из-за края земли, залило всё вокруг розовым светом. Снег искрился, переливался, слепил глаза.
— Куда пойдёшь? — спросила Роза.
— Не знаю, — честно ответила Есения. — Куда глаза глядят. Может, в город тот, где Егор. Может, дальше. Судьба покажет.
— Судьба покажет, — согласилась Роза. — Ты с даром теперь, слышишь людей. Это поможет. Только не корысти ради, а для добра. Помни.
— Помню, мама.
Они прошли ещё немного, до поворота, где дорога уходила в лес. Здесь Роза остановилась.
— Дальше я не пойду, — сказала она. — Не могу. Сердце разрывается.
Они обнялись в последний раз. Крепко, до хруста, до боли.
— Береги себя, дочка.
— И вы берегите себя, мама. И Стешу, и мальчишек, и Луку. И… и его.
— Сберегу, — Роза вытерла слёзы. — Ступай. С Богом.
Есения оторвалась от неё, повернулась и пошла по дороге. Не оглядывалась — знала, что если оглянется, не хватит сил уйти.
Шла быстро, почти бежала, пока не скрылся лес, пока не осталась одна в чистом поле. Только тогда остановилась, перевела дух, оглянулась.
Табора не видно. Только лес чернеет вдалеке, только дымок вьётся над ним — прощальный привет.
— Прощайте, — прошептала она. — Спасибо вам за всё.
И пошла дальше. Навстречу новой жизни, новым встречам, новым испытаниям.
Солнце поднималось всё выше, разгоняя утренний туман. День обещал быть ясным, морозным, красивым. Где-то в лесу застучал дятел, засвистели синицы. Жизнь продолжалась.
Есения шла по дороге, сжимая в руке узелок, и думала о том, что впереди — неизвестность. И это не пугало, а вдохновляло. Потому что неизвестность — это свобода. А свобода — это то, ради чего она бежала из дома дяди Архипа, ради чего осталась в таборе, ради чего сейчас уходит в никуда.
— Вольная птица, — прошептала она, вспоминая название, которое ей как-то сказал Будимир. — Птица вольная.
И улыбнулась.
Впереди была дорога. Длинная, белая, уходящая за горизонт. И Есения пошла по ней, оставляя за спиной прошлое и шагая навстречу будущему.
***
Дорога оказалась длиннее, чем Есения думала.
Она шла уже третий день, а вокруг всё тянулись и тянулись поля, перелески, замёрзшие речушки, редкие деревеньки с подслеповатыми окошками. Мороз крепчал с каждым днём, и к полудню третьего дня небо затянуло серой мглой, потянул низовой ветер, колючий, злой, задувающий под одежду.
Есения куталась в тулупчик, натягивала платок на самые глаза и шла, шла, шла. Ноги гудели от усталости, в спину врезалась лямка узелка, но она не позволяла себе останавливаться надолго — только перевести дух, перекусить краюхой хлеба, запить снегом и снова в путь.
Ночевать приходилось где придётся. В первую ночь её пустили в крайнюю избу какой-то забытой Богом деревеньки — жалостливая старуха, глянув на одинокую путницу, постелила ей на печи, накормила щами. Есения отблагодарила, как могла — помогла по хозяйству, наносила воды, нарубила дров. Старуха только крякала довольно да приговаривала: «Хорошая ты девка, работящая. Чего ж одна-то в такую даль?»
— Жениха ищу, — улыбнулась Есения. — Судьбу свою.
— Судьбу, говоришь? — старуха покачала головой. — Судьба она, милая, сама найдёт. Нечего за ней бегать.
— А если не найдёт? — спросила Есения.
— Найдёт, — уверенно ответила старуха. — От судьбы не уйдёшь и к ней не прибежишь. Она, как кошка, сама на колени прыгает, когда время придёт.
Есения тогда засмеялась впервые за эти дни. Легко, свободно, как давно не смеялась. И на душе стало теплее.
Вторую ночь пришлось коротать в стогу сена на краю поля. Нашла случайно, когда уже стемнело и силы кончились. Зарылась в душистое, сухое, пахнущее летом сено, и показалось ей на миг, что вернулось тепло, что снова вокруг цветы и травы, а не этот ледяной, пронизывающий ветер.
Спала плохо, всё просыпалась от холода, от шорохов, от собственных мыслей. Думала о Розе, о Стеше, о Луке. Представляла, как они там, в таборе. Наверное, ужинают сейчас у костра, разговаривают, смеются. И её нет с ними. И никогда уже не будет.
Слёзы замерзали на щеках, и Есения вытирала их рукавицей, уговаривая себя не плакать. Сама выбрала, сама ушла. Значит, надо терпеть.
К утру третьего дня небо стало совсем хмурым, тяжёлым, низким. Пахло снегом — тем особенным, густым запахом, который всегда предшествует сильному снегопаду. Есения прибавила шагу — надо было успеть дойти до какого-нибудь жилья, пока не замело дороги.
Но не успела.
Снег повалил внезапно, густой, мокрый, слепящий глаза. Ветер взвыл, закружил белую круговерть, и через полчаса света белого не стало видно — только сплошная стена летящего снега, секущего лицо, забивающегося за воротник, в рукава, в сапоги.
Есения сбилась с дороги. Поняла это, когда провалилась в какую-то канаву, насквозь промочив ноги. Выкарабкалась, пошла дальше, но куда — не знала. Ориентиров не видно, тропинки замело, ветер кружит, сбивает с толку.
Страх холодной змеёй заполз в сердце. Она поняла, что может погибнуть. Замёрзнуть в чистом поле, и никто не найдёт, не узнает, не похоронит по-человечески.
— Господи, — зашептала она, продираясь сквозь сугробы. — Господи, помоги. Не дай пропасть. Я так мало жила. Я так мало любила. Я ещё не успела ничего.
Ноги подкашивались, силы кончались. Она упала в снег, попыталась встать — не смогла. Руки онемели, не слушались. Сознание мутилось, перед глазами плыли какие-то круги, и вдруг среди этого белого ада она увидела лицо. Синие глаза, светлые волосы, выбивающиеся из-под шапки.
Егор.
— Есения! — крикнул он, и голос его прорвался сквозь вой ветра. — Есения, держись!
Она не поняла, явь это или галлюцинация. Но сильные руки подхватили её, подняли, понесли куда-то. Тепло, вдруг окружившее со всех сторон, заставило её зажмуриться и провалиться в спасительную темноту.
Очнулась она в тепле.
Первое, что почувствовала — жар, идущий откуда-то сбоку. Открыла глаза — над ней низкий бревенчатый потолок, в углу топится печка, на стенах пляшут оранжевые блики. Она лежит на лавке, укрытая несколькими тулупами, и кто-то сидит рядом, держит её за руку.
Егор.
Он был бледен, под глазами залегли тени, но синие глаза сияли такой радостью, что у Есении сердце дрогнуло.
— Очнулась, — выдохнул он. — Слава тебе Господи. Я уж думал…
Он не договорил, отвернулся, провёл рукой по лицу. Есения увидела, что руки у него дрожат.
— Где я? — спросила она хрипло. Голос не слушался, горло саднило.
— В сторожке лесной, — ответил он, поворачиваясь. — Охотничьей. Я тут неподалёку оказался, когда метель началась. Увидел тебя в поле, чудом заметил. Ты уже вся белая была, не дышала почти.
Он говорил отрывисто, сбивчиво, и Есения поняла, как ему было страшно. Как он нёс её на руках через метель, как отогревал, как боялся, что не успеет.
— Спасибо, — прошептала она. — Ты спас меня.
— Молчи, — он приложил палец к губам. — Тебе говорить нельзя. Отдыхай. Я рядом.
Но Есения не могла молчать. Слишком много вопросов теснилось в голове.
— Как ты здесь оказался? — спросила она. — Как нашёл?
Егор усмехнулся, покачал головой.
— Не нашёл. Случайно. Я из того города, где ты гадала, уехал. Решил, хватит себя мучить. В имение отцовское ехал, к тётке в гости. А тут метель, я в сторожку свернул переждать. И вдруг вижу — в поле что-то темнеет. Пошёл проверить. Это ты была.
— Случайно, — повторила Есения. — А я думала, судьба.
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
— Судьба, — сказал тихо. — Теперь я верю. Судьба.
Они молчали. В печке потрескивали дрова, за окнами выла метель, а здесь, в маленькой сторожке, было тепло и уютно. Есения смотрела на Егора и вдруг поняла, что не чувствует страха. Не чувствует той скованности, которая была с Лукой. Не чувствует отчаянной, безнадёжной тяги, которая была к Будимиру. Чувство было другое — тёплое, спокойное, надёжное.
— Ты почему из табора ушла? — спросил Егор. — Я же видел, как ты с ними прощалась. Стоял на опушке, смотрел.
— Ты видел? — удивилась она.
— Видел. И как ты с женщиной той обнималась, и как пошла по дороге. Я за тобой поехал, но близко не подходил — не хотел пугать. А
вчера потерял в метели.
Думал, всё.
Есения молчала, переваривая услышанное. Он ехал за ней. С самого утра. Рисковал, мёрз, чуть не погиб. Из-за неё.
— Ты зачем? — спросила она прямо. — Зачем тебе это?
Егор посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько всего, что Есения отвела глаза первой.
— Я не знаю, — ответил он честно. — Не могу объяснить. С первого взгляда, как увидел тебя на базаре, понял — моя. Твоё лицо перед глазами стояло, твой голос в ушах звенел. Я не спал ночами, всё думал — как? Почему? За что? И не находил ответа.
Он помолчал, перевёл дыхание.
— А когда увидел, как ты уходишь из табора одна, в никуда, понял — не могу отпустить. Не могу оставить тебя одну в этом мире. Хочешь — гони меня, хочешь — ненавидь, а я рядом буду.
Есения слушала, и сердце её наполнялось чем-то новым, доселе неведомым. Никто никогда не говорил ей таких слов. Никто не смотрел на неё такими глазами. Даже Лука, при всей его любви, смотрел иначе — с болью, с обречённостью, с пониманием, что ему не ответят. А Егор смотрел с надеждой. С верой.
— Я не могу обещать тебе ничего, — сказала она тихо. — Я только из одной любви ушла. Во мне пустота пока.
— Я подожду, — просто ответил он. — Я умею ждать.
Они проговорили до самой ночи. Егор рассказывал о себе — о том, что отец у него купец, держит лавки в нескольких городах, что мать умерла, когда он был маленький, что есть сестра замужняя, живёт в Петербурге. Рассказывал, что учился, что хотел в университет, но отец не пустил — сказал, дело надо продолжать.
Есения слушала и удивлялась — как легко с ним, как просто. Будто знала всю жизнь.
А метель за окнами всё выла, завывала, бросала в стёкла пригоршни снега. Но в сторожке было тепло, и Есения впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.
Под утро она задремала. А когда проснулась — метель стихла. Солнце заливало сторожку ярким, слепящим светом, снег за окнами искрился так, что глазам больно. Егор сидел у печки, подкладывал дрова, и на лице его было такое умиротворение, будто он всю жизнь только этим и занимался.
— Проснулась? — обернулся он. — Как ты?
— Хорошо, — улыбнулась Есения. — Тепло.
— Тепло — это главное, — он поднялся, подошёл. — Есть хочешь? У меня припасы есть, не волнуйся. Переждём здесь ещё денёк-другой, пока дороги не расчистят. А там видно будет.
— А куда ты меня повезёшь? — спросила она прямо.
Он замер. Посмотрел на неё долгим взглядом.
— Куда скажешь, — ответил тихо. — Хочешь — в город, хочешь — в имение наше, хочешь — дальше, искать твою судьбу. Я с тобой.
Есения смотрела на него и чувствовала, как что-то оттаивает внутри. Тот лёд, что сковал сердце после ухода из табора, после прощания с Розой, после разговора с Будимиром — он таял, таял, уступая место теплу.
— Егор, — сказала она. — Я тебя не люблю. Пока. Но… но мне хорошо с тобой. Спокойно.
— Значит, будем дружить, — улыбнулся он. — Я и на дружбу согласен. Пока.
Она улыбнулась в ответ. И впервые за долгие дни ей показалось, что впереди — не пустота, не страх, не одиночество, а что-то светлое, тёплое, настоящее.
За окнами искрился снег, и солнце поднималось всё выше, обещая ясный, морозный день. Где-то вдали заливались птицы, предчувствуя скорую весну.
Есения смотрела на Егора и думала: может, это и есть судьба? Та самая, которая сама на колени прыгает, когда время придёт?
— Расскажи ещё о себе, — попросила она. — Я хочу знать о тебе всё.
И он начал рассказывать. А она слушала, и время летело незаметно, и метель за окнами давно стихла, а они всё говорили и говорили, словно боялись, что это волшебство кончится, стоит им замолчать.
Но оно не кончалось. Потому что это было только начало.
. Продолжение следует.
Глава 5