Всем привет, друзья!
В ряду бесценных реликвий, повествующих о бессмертном подвиге советского народа в годы Великой Отечественной войны, особое, поистине уникальное место занимают документы личного происхождения. Если письма с фронта, треугольники, сложенные солдатской рукой в минуты затишья, давно стали символом той эпохи и бережно хранятся в семьях и архивах, то солдатские дневники — явление гораздо более редкое и оттого ещё более значительное. Известен суровый приказ военного времени, категорически запрещавший ведение каких-либо записей личного характера в действующей армии. Слишком велик был риск попадания столь ценных сведений в руки врага. И всё же, наперекор обстоятельствам, находились на фронте люди, которые, осознавая всю меру ответственности перед историей, решались доверять бумаге свои мысли, наблюдения и свидетельства о каждодневном, порой незаметном, но великом труде солдата. Эти скромные тетради и блокноты, тщательно упрятанные в вещевой мешок или за голенище сапога, ныне обретают статус документов высочайшей исторической ценности, становясь вровень с мемуарами прославленных полководцев и трудами академических историков.
К числу таких подлинных свидетельств эпохи принадлежит фронтовой дневник защитника Ленинграда, а впоследствии — участника освобождения Белоруссии и Прибалтики, Фёдора Михайловича Хорькова. Эта объёмистая тетрадь, испещрённая аккуратным, убористым почерком, охватывает период с трагического 1942-го до победного 1945 года. В ней — исповедь души, прошедшей через горнило тяжелейших испытаний, взгляд на войну человека, чья профессия — юрист, следователь — обязывала его быть предельно точным и объективным в оценках.
ПУТЬ К ПОБЕДЕ: ОТ ЮРИДИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ ДО ПОЛИТРУКА
Судьба Фёдора Михайловича Хорькова типична для поколения победителей и одновременно неповторима. Выходец из глухой деревеньки Новый Вареж Владимирской области, он с юных лет проявил тягу к знаниям и справедливости, что привело его в Горьковскую юридическую школу. Диплом об окончании он получил в июне 1941 года и был направлен на работу в прокуратуру Фоминского района Горьковской области. Однако мирная трудовая деятельность оказалась необычайно краткой. Уже 14 июля, оставив позади броню от военной службы, молодой юрист добивается зачисления в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Так начался его боевой путь.
Первые месяцы войны явили собой жесточайшую проверку на прочность. Бои под Брянском, тяжёлое ранение, госпиталь в Тамбове. Характерно, что впоследствии, рассказывая о том периоде, Фёдор Михайлович неоднократно возвращался к эпизоду, который для официальной пропаганды тех лет был, мягко говоря, нехарактерен. Грузовик с бойцами, среди которых находился и молодой красноармеец Хорьков, попал под внезапную атаку вражеского самолёта-штурмовика. В те минуты Фёдор, по его собственному признанию, шептал слова молитвы. Товарищи по кузову, кто с усмешкой, кто с недоумением, относились к этому, но факт остаётся фактом: выжить в той мясорубке удалось единицам. Позже, в госпитале, в полузабытьи ему чудились ангелы в облике медсестёр, а хирург, извлёкший осколок, застрявший в считанных миллиметрах от позвоночника, заметил, что подобное спасение иначе как чудом не назовёшь. В сохранившемся свёртке с вещами, который передал раненому подобравший его солдат, вместе с тетрадкой для дневника оказалось и небольшое Евангелие.
Выписавшись из госпиталя, Фёдор Хорьков горел желанием вернуться в родную часть, в пехоту. Однако врачебная комиссия была непреклонна: последствия ранения не позволяли более служить в строю. Перед ним замаячила перспектива демобилизации и отправки домой. Но молодой солдат проявил незаурядную твёрдость характера. Он настоял на том, чтобы его, пусть даже по юридической специальности, но оставили в действующей армии. Ходатайство было удовлетворено, и Хорьков получил назначение на должность заместителя командира роты по политической части. Вскоре его опыт и знания оказались востребованы в военной прокуратуре 196-й стрелковой дивизии. Так он продолжил свой путь по дорогам войны, которые пролегли через Волховский, Брянский, Ленинградский и, наконец, 2-й Белорусский фронты.
БУДНИ ВОЙНЫ: МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ
Дневниковые записи первых военных лет, к сожалению, дошли до нас не полностью. Однако с апреля 1943 года хроника событий восстанавливается с поразительной подробностью и точностью. Перед нами предстаёт суровая правда окопной жизни. «22 апреля. Каждый день обстрелы... сильно привыкаешь, а когда не стреляют, будто чего-то не хватает...» — эта лаконичная запись как нельзя лучше передаёт состояние человека, для которого свист пуль и разрывы снарядов стали обыденным фоном существования. Но за этим внешним спокойствием скрывается колоссальное нервное напряжение.
Записи тех дней — это сгусток боли и пережитого ужаса. «20 августа. Вчера рано утром в нашу землянку попал снаряд, меня с койки отбросило в другую стену и контузило». Или строки от 23 августа, повествующие об ожесточённости сражений, которые, по оценке автора, превосходили даже Сталинградскую битву: «На 1 км в час падает свыше 1000 снарядов и мин. На земле ни травинки, траншеи завалены трупами. Дивизия вышла из боя, но немцы потеряли больше...». Здесь нет места пафосу, здесь — лишь леденящая душу статистика войны, за которой стоит труд и кровь тысяч бойцов.
Не менее трагичны наблюдения автора за жизнью гражданского населения в прифронтовой полосе и только что освобождённых районах. Находясь по служебным делам в блокадном Ленинграде, у завода «Большевик», он становится свидетелем страшной сцены: «...разорвало велосипедиста...». Эта запись, сделанная 2 мая 1943 года, с ужасающей простотой констатирует: «...перестаю понимать, где фронт, где тыл...». Война стёрла границы, сделав смерть постоянной спутницей каждого.
Освобождение оккупированных территорий открывало взору ещё более чудовищные картины фашистских зверств. 21 января 1944 года в освобождённой Ропше он записывает: «Во дворе Ропшинского дворца я видел много виселиц. Здесь была немецкая комендатура...». А 5 февраля, следуя за наступающими частями, Хорьков фиксирует масштабы разрушений: «Река Плюса. Деревни в Осьминском и Гдовском районах выжжены полностью... В Гдове осталось только 8 целых домов». Но больше всего строк, проникнутых неподдельной болью, посвящено детям войны. В одном из сёл автор дневника дал мальчугану сахар, но тот, никогда не видевший его, принял кусок за снег и бросил. А три круглые шоколадные конфеты ребёнок отнёс матери, простодушно заметив: «Картошка, надо чистить». В другом месте, под обстрелом, его взгляд выхватывает изуродованную страхом юную девушку с тоскливыми зелёными глазами, похожую на взъерошенного воробушка. Эти детали, эти человеческие судьбы — вот что делает дневник Хорькова подлинным документом эпохи.
И всё же война не могла полностью убить в человеке тягу к прекрасному, к нормальной жизни. 1 апреля 1944 года в дневнике появляется удивительная запись: «...смотрел хорошие сцены из оперетт «Марица» и «Продавец птиц». Все аплодировали. Артисты раскланивались...». Фронтовики, только что вышедшие из боя, с упоением слушают музыку. А 20 мая: «Холодно. Идёт снег. Я сплю на бархатном диване под обстрелом. Фронт!» — этот почти сюрреалистичный образ как нельзя лучше передаёт парадоксальность военного быта. И совсем уж удивительно видеть на страницах тетради, исписанной фронтовыми сводками, стихи Дениса Давыдова и рядом с ними — собственноручно составленную схему стихотворных размеров: ямб, хорей, амфибрахий. Солдат учится стихосложению!
ПО ЗАКОНАМ ВОЕННОГО ВРЕМЕНИ: ПРАВОСУДИЕ НА ПЕРЕДОВОЙ
Особую ценность дневнику придают профессиональные заметки юриста, работающего в условиях передовой. Фёдор Михайлович, будучи сотрудником военной прокуратуры 2-й ударной армии, скрупулёзно описывает механизмы поддержания дисциплины, работу трибуналов и специфику функционирования штрафных подразделений. Его свидетельства опровергают многие более поздние домыслы и легенды.
— Именно военные трибуналы, а не органы НКВД, определяли судьбу осуждённых, — комментировал он впоследствии свои записи. — Поэтому никакой речи о том, что штрафные части комплектовались уголовниками, «вычерпанными» из лагерей, быть не могло. В штрафбаты попадали те, кто совершил преступление, уже будучи призванным в армию. Что касается заключённых, освобождённых из мест лишения свободы, они действительно встречались, но направлялись, как правило, в обычные линейные части. Например, во 2-м Белорусском фронте таких бойцов было немало. А вот «политических» среди них я не видел.
Описывая внутренний распорядок в штрафных частях, автор дневника подчёркивает жестчайшую дисциплину. Ни о какой «разболтанности» или тем более «блатных» порядках не могло быть и речи. Цена ошибки на войне слишком высока. Интересно и его наблюдение, что столь строгого и скрупулёзного соблюдения законности, какое требовалось от военных прокуроров и судей в те годы, он не встречал впоследствии и в мирной жизни. Малейшее превышение власти, неверно квалифицированное дело могли стоить карьеры, а то и свободы.
В качестве ярчайшего примера справедливости и даже оперативности военного правосудия Хорьков приводит случай с группой офицеров морской пехоты. Провинившись, они были направлены в штрафной батальон 2-й ударной армии. Разместили их в лесу под Кингисеппом, поставив боевую задачу: провести разведку боем переднего края обороны противника с обязательным захватом «языка». Фёдор Михайлович в то время находился при этом подразделении с особым поручением — выявлять случаи членовредительства в передовой медроте. По плану атаку должна была предварять артподготовка. Однако бывалые моряки, не дожидаясь её окончания, стремительным броском ворвались во вражеские траншеи. Немцы, застигнутые врасплох, не оказали организованного сопротивления. Результат превзошёл все ожидания: захваченный в плен румынский майор и ещё 14 офицеров, полное вскрытие системы огня противника. Командующий армией генерал-лейтенант Федюнинский лично прибыл на место. Комбат доложил об успехе и ходатайствовал о снятии судимости с отличившихся. Прибывший военный трибунал, учитывая проявленную доблесть, единогласно постановил освободить всех морских офицеров от дальнейшего отбывания наказания. В штрафниках они пробыли всего несколько часов, и, что примечательно, в той дерзкой и грамотно организованной атаке никто из них даже не был ранен. Им были возвращены ордена и воинские звания.
Не менее показателен и другой случай, раскрывающий гуманизм советского правосудия даже в суровых условиях войны. Фёдор Михайлович принёс на рассмотрение командиру 196-й стрелковой дивизии генералу Ратову дело военнослужащего Даниила Андреева. Молодой человек, не годный к строевой службе, работал продавцом в военторге и был обвинён в недостаче хлеба и сахара. Следствие, проведённое Хорьковым, установило: сам Андреев, будучи голодным, не взял себе ни крошки, а все продукты раздавал истощённым местным детишкам. Сославшись на известный приказ № 0413, допускавший особые решения по некоторым категориям дел, следователь просил не губить судьбу человека. Генерал Ратов, согласившись с доводами, проявил мудрость: наказание было заменено переводом в похоронную команду, дав тем самым бойцу шанс искупить вину и остаться в строю. Лишь много позже выяснилось, что спасённый таким образом солдат был сыном известного писателя Леонида Андреева.
ПОСЛЕДНИЕ ЗАЛПЫ И ПЕРВЫЕ МИРНЫЕ ДНИ
Сотрудники военной прокураторы не имели на фронте никаких привилегий. Они в полной мере делили с бойцами все тяготы окопного быта. Запись от 24 апреля 1945 года красноречива: «от блох мне посоветовали мазаться йодом...». Но жизнь брала своё. И как же радостно читать строки от 1 мая, сделанные уже в немецком городе Аккламм: удалось раздобыть чистое бельё, и это стало «наилучшим подарком к празднику». Работал водопровод, и сотрудники прокуратуры смогли наконец-то нормально помыться. А на следующий день в учреждение явился местный содержатель публичного дома с наивным вопросом о возможности продолжения его деятельности. Визитёра, разумеется, с позором выпроводили.
Однако с окончанием боевых действий работа для юриста не только не закончилась, но и приобрела новое, ещё более сложное измерение. Записи первых послевоенных дней полны не ликования, а описания тяжёлых будней. «Бойцы несут посылки, в которых отсылают всё, от ценностей до дряни, собранной на чердаках...» — фиксирует он проблему, с которой приходилось вести непримиримую борьбу. Но главная трудность была в другом — в работе с контингентом бывших военнопленных. В декабре 1945 года Фёдор Хорьков был демобилизован. Впереди была долгая мирная жизнь: работа следователем, прокурором, затем — адвокатом в коллегиях от Калининграда до Якутии. В городе Арзамасе он трудился до 2001 года.
Летом 2011 года Фёдора Михайловича Хорькова не стало. Но со страниц фронтового дневника он и сегодня продолжает разговор с молодым поколением — свидетельствуя о войне так, как умеют свидетельствовать только очевидцы: без прикрас, без умолчаний, с той суровой достоверностью, которую не заменит никакой другой источник.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!