РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Осень вступила в свои права, но нехотя, словно жалея расставаться с теплом. Дни стояли ещё погожие, но ночи уже дышали холодом, и по утрам трава хрустела под ногами, припорошенная серебристым инеем. Леса горели багрянцем и золотом, роняя листву на землю, и ветер гонял её по степи разноцветными волнами.
Табор двигался на юго-запад, держа путь к предгорьям Карпат. Будимир торопил — чувствовал что-то, нутром чуял опасность. Лошадей гнали быстрее обычного, стоянки делали короткие, костры по вечерам жгли только самые малые, чтобы дым не привлекал внимания.
Есения чувствовала эту тревогу кожей. Воздух словно сгустился, птицы вели себя беспокойно, даже лошади всхрапывали чаще обычного и косили глазами в сторону степи. Что-то надвигалось. Что-то нехорошее.
Оно пришло на третьи сутки быстрого хода.
Утро выдалось туманное — такой густой, молочный туман накрыл степь, что в трёх шагах ничего не было видно.
Табор остановился, не рискуя двигаться дальше, — в такой мгле легко угробить лошадей и переломать кибитки.
Сидели тихо, прислушивались, всматривались в белую стену.
Первым услышал Лука.
Он лежал на краю лагеря, прижав ухо к земле, как учил отец.
И вдруг вскинулся, побелел весь, бросился к Будимиру.
— Скачут, — выдохнул он. — Много. С той стороны, откуда пришли. Версты три, не больше.
Будимир вскочил, припал к земле, слушая. Лицо его стало жёстким, как камень.
— Два десятка, — сказал он глухо. — А то и больше. Спешно.
С дороги не сворачивают.
Нас ищут.
Табор замер.
Даже дети притихли, чувствуя беду. Женщины прижимали к себе малышей, мужчины хватались за ножи, за топоры, за всё, что могло стать оружием.
— Не успеем уйти, — Будимир оглядел своих людей. — В тумане далеко не уйдём.
А они верхом, на свежих.
Догонят.
— Кто это? — спросила Роза, подходя к мужу. — Те, с Днепра?
— Они. Или другие.
Какая разница? Нас ищут, нас найдут.
— Девку ищут, — тихо сказала Роза. — Есению.
Все взгляды обратились на Есению. Она стояла ни жива ни мертва, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Опять? Опять из-за неё погибнут люди?
Опять табор в опасности?
— Я уйду, — сказала она вдруг. Голос сорвался, но она повторила твёрже: — Я уйду. Сама. Встречу их, скажу, что я одна, что вы меня просто подобрали, не знали ничего. Отпустят.
— Дура, — оборвала её Роза жёстко. — Замолчи.
Никуда ты не пойдёшь.
— Но из-за меня...
— Из-за тебя, — перебил Будимир. — Но ты теперь наша. И мы своих не выдаём.
Ясно?
Есения смотрела на него, и сердце разрывалось от любви и ужаса одновременно.
Он готов защищать её.
Ценой жизни своей и своих людей. За что?
Кто она ему?
— Есть способ, — вдруг сказала Роза. — Старый, верный. Ещё бабка моя так делала, когда за ней охотились.
Все уставились на неё. Роза подошла к Есении, взяла её за подбородок, повернула к свету, вгляделась в светлые волосы, в зелёные глаза.
— Волосы перекрасить, — сказала она. — В чёрный цвет.
Сделать из неё цыганку настоящую. Никто не узнает. Будут искать светлую девку — увидят чернявую, пройдут мимо.
— Сработает? — Будимир смотрел на жену.
— Должно. Если быстро.
Пока они туман переждут, пока подойдут — успеем.
У меня хна есть, хорошая, восточная. И краска травяная, что бабка Важда делала.
Час — и будет чернее ночи.
— Делай, — коротко приказал Будимир. — Лука, Янек, со мной. Встретим гостей, если сунутся. Остальным — сидеть тихо, не высовываться.
Он ушёл, уводя мужчин на край тумана. А Роза схватила Есению за руку и потащила в шатёр.
— Сиди смирно, — велела она, развязывая узелок с порошками и склянками. — Будет жечь, терпи. Красота требует жертв, говорят русские.
А у нас, цыган, — жизнь требует.
Есения сидела, как во сне, пока Роза смешивала в глиняной миске какие-то травы, заливала кипятком, размешивала палочкой.
Пахло резко, пряно, чуть горьковато — незнакомыми восточными запахами.
— Раздевайся, — велела Роза. — Всё сними, прикройся вот этим.
Есения стянула платье, закуталась в старую простыню.
Роза принялась втирать тёплую кашицу в её волосы — от корней до самых кончиков, старательно, не пропуская ни одной пряди.
— Жжёт, — прошептала Есения.
— Терпи, — повторила Роза. — Ради жизни потерпеть можно.
Закрой глаза, сейчас на брови наложим.
Тоже светлые, приметные.
Со стороны леса послышались крики. Есения вздрогнула, рванулась, но Роза удержала её за плечи.
— Сиди! — прикрикнула она. — Не дёргайся. Будимир не пустит.
Он умный, он хитрый.
А ты делай, что велят.
Крики стихли так же внезапно, как начались. Потом раздался конский топот — далеко, но явственно.
Много лошадей прошло где-то совсем рядом с табором. Есения замерла, прислушиваясь.
Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на всю округу.
— Проехали, — выдохнула Стеша, которая сидела у входа и выглядывала наружу.
— В ту сторону, к лесу. Будимир их обманул, следы запутал.
Роза удовлетворённо хмыкнула и продолжала втирать краску.
— Умница мой, — сказала она с гордостью. —
Всех проведёт.
Час тянулся бесконечно. Есения сидела с закрытыми глазами, чувствуя, как жжёт кожу головы, как капает что-то на плечи, и молилась всем богам, которых знала и не знала, чтобы погоня прошла мимо.
Наконец Роза сказала:
— Готово. Сиди ещё немного, пусть впитается.
Потом смывать пойдём.
Она выглянула из шатра, позвала:
— Лука! Воды принеси, горячей!
Лука появился через минуту с большим котлом. Посмотрел на Есению, и глаза его округлились.
— Мама, — сказал он изумлённо. — Это что... Это Есения?
— Она, — Роза усмехнулась. — Погоди, ещё не мыли.
Увидишь.
Она принялась смывать краску тёплой водой, осторожно, прядь за прядью. Вода стекала тёмная, почти чёрная, а волосы под ней оказывались... чёрными. Иссиня-чёрными, как вороново крыло, как смоль, как ночное небо без единой звезды.
— Гляди, — Роза поднесла зеркальце — маленькое, мутное, в медной оправе.
Есения взглянула и ахнула. Из зеркала на неё смотрела совсем другая девушка.
Чёрные, густые волосы падали на плечи тяжёлыми прядями.
Брови, которые Роза тоже подкрасила, стали тёмными, выразительными. Даже ресницы казались чернее. Только глаза остались прежними — зелёными, как лесная трава, но теперь они горели на этом смуглом лице особенно ярко, как изумруды в чёрной оправе.
— Кто это? — прошептала она.
— Это ты, Есения, — Роза довольно разглядывала свою работу.
— Теперь ты настоящая цыганка. Никто не отличит.
В шатёр заглянул Будимир. Посмотрел на Есению долгим взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — удивление? одобрение? — но тут же пропало, сменившись обычной суровостью.
— Хорошо, — сказал он коротко. — Ушли. В другую сторону подались.
Но могут вернуться.
Будем на месте стоять, пока не стемнеет. Ты, — он кивнул на Есению, — из шатра не выходи.
Покажешься, когда уйдут.
Он скрылся, а Есения ещё долго сидела, разглядывая себя в зеркальце. Чужая. Совсем чужая. Любки в ней не осталось ничего — ни светлых волос, ни прежнего лица. Только глаза
. Только душа.
— Привыкнешь, — сказала Роза, словно прочитав её мысли. — Волосы отрастут новые, светлые.
А пока так надо. Жизнь дороже красоты.
— Я понимаю, — тихо ответила Есения.
— Спасибо вам, мама.
— Не за что, дочка, — Роза обняла её. — Ты теперь моя кровиночка. Что хочешь, то и сделаю, лишь бы сберечь.
До вечера сидели тихо, как мыши. Есения не выходила из шатра, только выглядывала иногда сквозь щель. Видела, как возвращаются мужчины, как переговариваются тихо, как оглядываются на степь. Видела, как солнце пробивается сквозь туман, разгоняет его, и степь открывается — пустая, спокойная, без всадников.
К вечеру туман рассеялся совсем. Небо очистилось, и закат полыхал такой яркой полосой, будто степь горела. Красный, оранжевый, золотой — краски смешивались, переливались, и казалось, что небо охвачено пожаром.
— Выходи, — разрешила Роза. — Покажись людям.
Пусть привыкают.
Есения вышла. И сразу почувствовала на себе десятки взглядов.
Табор замер, разглядывая её. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, кто-то закивал одобрительно.
— Красавица! — крикнул какой-то старик. — Настоящая цыганка!
— Глаза только больно зелёные, — заметила одна из женщин. — Но ничего, сойдёт.
Стеша подбежала, схватила за руку, затанцевала вокруг:
— Есения! Ты как другая! Страшная? Нет, красивая!
Очень красивая! Пойдём, пойдём, я тебя всем покажу!
Она потащила Есению по табору, и та шла, чувствуя себя диковинным зверем, на которого все смотрят. Но взгляды были добрыми, одобрительными.
Своя. Совсем своя теперь.
Лука стоял у костра, смотрел на неё издалека.
Когда Есения приблизилась, он вдруг покраснел и отвернулся. А потом обернулся снова и сказал тихо:
— Тебе идёт. Очень.
— Спасибо, — улыбнулась Есения. — Только непривычно.
— Привыкнешь, — повторил он мамины слова. — Главное, что живая.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала в шатре, трогала свои волосы — жёсткие, пахнущие травами, чужие на ощупь.
Плакала тихо, чтобы никто не слышал.
По своим светлым волосам, по той, прежней Любке, которая умерла сегодня окончательно и бесповоротно.
Но сквозь слёзы пробивалось и другое чувство — странное, новое. Она словно родилась заново. Старый человек умер, новый появился. Есения. Чёрная, как ночь. С зелёными глазами, горящими в темноте.
Есения закрыла глаза и под этот перепляс провалилась в сон. Без сновидений, чёрный и глубокий, как её новые волосы.
***
Осень в том году стояла долгая, как прощание. Листья с деревьев облетали нехотя, держались до последнего, и лес ещё в октябре стоял золотой, пронизанный солнцем, полный грибов и терпкого запаха прелой листвы. Воздух сделался прозрачным, звонким — голоса разносились далеко, и степь слышала каждый шорох за много вёрст.
Табор нашёл пристанище в широкой долине у подножия невысоких холмов.
Здесь река делала излучину, образуя полуостров, защищённый с трёх сторон водой, а с четвёртой — густым осинником, уже почти голым, но всё ещё надёжно скрывающим от посторонних глаз.
Будимир сказал: здесь переждём, пока утихнет погоня. А там видно будет.
Есения за эти недели изменилась так, что сама себя не узнавала. Волосы её, чёрные, блестящие, отросли и вились крупными кольцами, как у настоящей цыганки. Кожа смуглела от постоянного пребывания на воздухе, глаза стали казаться ещё ярче на потемневшем лице.
Одета она была теперь как все таборные девушки — в длинную пёструю юбку, белую рубаху с широкими рукавами, в платок, повязанный по-особенному, чтобы видно было чёрные кудри.
Но главное изменение произошло внутри. Есения больше не чувствовала себя чужой.
Она знала, где что лежит, какую траву когда собирать, как варить мамалыгу, как успокаивать плачущих детей, как разговаривать с лошадьми.
И ещё она научилась танцевать.
Это случилось само собой. Как-то вечером, когда женщины собрались у костра и кто-то заиграл на скрипке, а кто-то ударил в бубен, ноги Есении сами пошли в пляс.
Сначала робко, неуверенно, но музыка захватила, повела за собой. Она не думала о движениях — тело само знало, что делать.
Плечи вздрагивали, руки взлетали, юбка кружилась, открывая стройные ноги в мягких сапожках.
— Глядите! — крикнула Стеша. — Есения пляшет!
Женщины захлопали в ладоши, задавая ритм. Кто-то запел — ту самую старую песню о вольной птице.
И Есения плясала, плясала, забыв обо всём на свете. В пляске не было боли, не было страха, не было тайной любви, разрывающей сердце. Была только музыка и свобода.
Когда она остановилась, запыхавшись, раскрасневшаяся, табор взорвался одобрительными криками.
— Молодец, Есения! — кричали со всех сторон. — Истинная цыганка!
— Где научилась-то? — спросила пожилая женщина, та самая, что когда-то сомневалась в её глазах.
— Не знаю, — честно ответила Есения. — Само вышло.
— Это кровь поёт, — сказала Важда, сидевшая у самого костра. — Кровь у неё, видать, певучая. Может, и не цыганская, но певучая.
С того вечера Есения плясала часто. И каждый раз — как впервые: самозабвенно, отчаянно, выплёскивая в танце всё, что накопилось на душе. Её зелёные глаза горели в свете костра, чёрные волосы летели по ветру, и казалось, что это не девушка пляшет, а сама степь кружится в диком, вольном танце.
— Загляденье, — говорили женщины. — Такая плясунья у нас ещё не рождалась.
Мужчины тоже заглядывались, но Есения никого не замечала.
Только иногда, в самом разгаре пляски, ловила на себе тяжёлый взгляд Будимира.
Он смотрел из темноты, из-за костра, и в глазах его плясали те же огни, что и в ней самой.
Но стоило ей встретиться с ним взглядом, как он отворачивался, уходил в ночь, и Есения оставалась снова одна — в кругу людей, но одна.
Она научилась скрывать. Улыбалась, шутила, плясала, помогала Розе, нянчилась с малышами. И никто не знал, что по ночам она плачет в подушку, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить Стешу.
Никто, кроме Розы.
Мать чувствовала всё. Не спрашивала, не лезла в душу, но однажды вечером, когда они вдвоём перебирали сушёные грибы, вдруг заговорила.
— Ты на него не смотри, дочка, — сказала она тихо. — Не надо.
Есения вздрогнула, уронила гриб, покраснела до корней волос.
— Я... я не понимаю, о чём вы...
— Понимаешь, — перебила Роза. — Я же мать. Я всё вижу. Как ты на него глядишь, как вздыхаешь, когда он мимо проходит. И как он... как он на тебя не глядит.
Есения молчала, только руки дрожали.
— Хочешь, расскажу тебе про него? — предложила Роза.
— Про Будимира?
Чтобы ты поняла, почему он такой.
— Расскажите, — выдохнула Есения. — Пожалуйста.
Роза отложила грибы, поправила платок, уставилась в огонь костра долгим, задумчивым взглядом.
— Он не всегда был таким, — начала она. — Когда я его встретила, молодой был, весёлый. Смеялся часто, пел, плясал лучше всех в таборе.
Девки по нему сохли, а он ни на кого не смотрел.
Потому что одна у него была на уме.
— Кто? — тихо спросила Есения.
— Рада. Красавица была — глаз не отвести. Чёрные косы до пояса, глаза как угли, голос — как ручей. И характер — огонь. Они с Будимиром как встретились, так и поняли: друг без друга не жить. Поженились, Лука у них родился. Счастливы были, как в сказке.
Роза вздохнула тяжело, перевела дух.
— А тут напасть случилась. Чума пришла в те края, где мы кочевали. Люди косили — страшно.
Рада заболела. Три дня горела, а на четвёртый... не стало её.
Будимир сам её хоронил, никого не подпустил. Говорят, три дня и три ночи просидел на могиле, не ел, не пил, ни с кем не говорил.
Думали, умрёт следом.
— А Лука? — прошептала Есения. — Он же маленький был?
— Год всего. Я его выходила, выкормила, как родного. А Будимир... — Роза покачала головой. — Вернулся он с той могилы другим. Словно каменным стал.
Сына любит, но близко не подпускает. Ко мне хорошо относится, уважает, но... не живёт. Не живёт, понимаешь?
Душа его там осталась, с Радой.
— А вы? — Есения подняла глаза. — Вы же его жена?
Роза усмехнулась горько:
— Жена, да не жена. Он меня взял, потому что табору нужна хозяйка, а Луке — мать.
Я согласилась.
Потому что любила его.
И сейчас люблю. Только он... он никого не может больше.
Сердце его умерло.
Они долго молчали. Костер потрескивал, искры улетали в чёрное небо, где ярко горели осенние звёзды. Где-то в лесу ухал филин, и от этого крика становилось тоскливо и сладко одновременно.
— Зачем вы мне это рассказали? — спросила Есения.
— Чтобы ты поняла, — Роза повернулась к ней. — Не виноват он, что не может тебя полюбить.
Не потому, что ты плохая. Потому что он — мёртвый внутри.
А ты живая. Тебе живого надо, который сердцем гореть умеет. Такой, как Лука, например.
— Лука? — Есения удивилась. — Он же...
— Он на тебя смотрит, — перебила Роза. — Я мать, я вижу.
Смотрит и сохнет. А ты и не замечаешь.
Всё на отца глядишь.
Есения опустила голову.
— Я не могу, мама. Не могу я на Луку смотреть. Он хороший, добрый, но... не могу.
— Знаю, — Роза погладила её по чёрной голове. — Сердцу не прикажешь. Но ты хоть знай теперь, почему Будимир такой.
Не вини его.
— Я не виню, — прошептала Есения. — Я... я жалею. Его и вас.
— А себя? — спросила Роза. — Себя пожалей. Потому что тебе с этим жить.
Есения не ответила. Смотрела на огонь, и в глазах её отражались языки пламени, пляшущие, живые, такие же неспокойные, как её душа.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок шатра, слушала дыхание Стеши и думала о Будимире. О том, каким он был — молодым, весёлым, любящим. Каким стал — каменным, замкнутым, недосягаемым. И о той, другой, которую звали Рада. Красивая, наверное, была. Сильная. Достойная такой любви.
А она, Есения, кто? Приблудная девка, которую подобрали в степи. Чужая, хоть и стала своей. Разве может она сравниться с той, что навсегда осталась в его сердце?
Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Плакала тихо, чтобы никто не слышал, и думала, что, наверное, так и надо.
Наверное, это её судьба — любить того, кто никогда не ответит.
***
Утром она встала рано, умылась ледяной водой из ручья, причесала свои чёрные кудри и пошла помогать Розе.
Работа, как всегда, спасала от мыслей. Руки делали своё дело, а голова отдыхала.
К полудню пришёл Лука. Стоял рядом, мялся, потом сказал:
— Есения, пойдём на луг. Я тебя галопом научу скакать. Ты уже готова.
Она посмотрела на него — высокий, чернобровый, с глазами, в которых светилось что-то тёплое, родное. Не Будимир.
Совсем другой. Но хороший. Добрый. И почему сердце не откликается?
— Пойдём, — сказала она.
Ветра ждала их на краю луга, пощипывая пожухлую траву. Увидела Есению, заржала приветливо, подошла сама.
Есения обняла её за шею, прижалась щекой к тёплой лошадиной морде.
— Соскучилась? — спросила она тихо.
— Я тоже по тебе соскучилась.
Лука подсадил её в седло, сам вскочил на своего жеребца, и они поехали по лугу. Сначала шагом, потом рысью, а потом Лука крикнул:
— Держись крепче! Пошли!
Ветра рванула с места в галоп, и Есения едва не вылетела из седла, но удержалась, вцепившись в гриву. Ветер засвистел в ушах, степь понеслась навстречу, и вдруг стало так хорошо, так вольно, что она засмеялась — впервые за много дней.
— Молодец! — кричал Лука, скача рядом. — Держишься! Отлично!
Они носились по лугу, пока лошади не устали, а потом спешились у ручья, дали им напиться. Сами сели на траву, на солнцепёке, и долго молчали, глядя, как вода бежит по камням.
— Спасибо тебе, Лука, — сказала Есения. — За всё спасибо.
— Не за что, — ответил он. — Ты теперь сестра мне. Почти.
Она посмотрела на него и вдруг поняла, что он знает. Знает про её чувства к отцу. И не осуждает. Просто молчит и ждёт.
Чего ждёт?
Неизвестно.
— Поехали назад, — сказала она. — Мама, наверное, заждалась.
Они вернулись в табор, когда солнце уже клонилось к закату. Небо горело багрянцем, облака плыли золотые, и лес на холмах стоял тёмный, загадочный, полный тайн.
У костра уже хлопотали женщины, варили ужин. Роза увидела Есению, улыбнулась, кивнула довольно.
— Наездилась? — спросила. — Иди садись, сейчас есть будем.
Есения присела на своё обычное место, и вдруг заметила, что Будимир смотрит на неё.
Не мельком, как обычно, а долго, пристально, словно видит впервые. Взгляд его был тяжёлым, тёмным, непонятным.
Она не выдержала, опустила глаза, а когда подняла снова — его уже не было.
Ушёл.
Сердце забилось часто-часто. Что это было? Показалось? Или правда смотрел?
— Ешь, — сказала Роза, сунув ей в руки миску. — Остынет.
Есения ела и не чувствовала вкуса. Думала только об одном: он смотрел. Он смотрел на неё.
Ночью, лёжа в шатре, она запретила себе думать об этом. Мало ли почему он смотрел?
Может, просто заметил, что она с Лукой приехала. Или что-то по хозяйству хотел сказать.
Не надо обманываться. Не надо надеяться.
Но надежда, глупая, упрямая, уже прорастала в сердце, как трава сквозь камни. И Есения знала, что не сможет её убить.
— Спи, — шепнула Стеша во сне и перевернулась на другой бок.
Есения закрыла глаза и провалилась в сон — тревожный, полный огней и теней, в которых мерещилось одно лицо. Лицо Будимира.
***
Осень в том году задержалась надолго, словно не желала уступать зиме. Уже ноябрь подходил к середине, а снег всё не выпадал, только по утрам земля хрустела от мороза, да лужи затягивались тонким, как папиросная бумага, ледком. Дни стояли прозрачные, звонкие, с низким солнцем, которое не грело, но золотило всё вокруг каким-то прощальным, печальным светом.
Табор остановился у небольшого городка, каких много раскидано по окраинам Новороссии.
Белые мазанки под камышовыми крышами, кривые улочки, базарная площадь с лавками и трактирами — всё как везде.
Будимир решил, что здесь можно перезимовать: место тихое, начальство не строгое, а в городе всегда найдётся работа для цыган — лошадей поменять, погадать, спеть-сплясать на ярмарке.
Расположились за городом, у небольшого лесочка, где можно было укрыться от ветров и любопытных глаз.
Шатры поставили плотно, костры развели большие — зима не за горами, надо греться.
Есения эти дни сама не своя ходила. После того вечера, когда Будимир смотрел на неё так странно, она потеряла покой.
Взгляды его ловила, но больше ничего не замечала — смотрел он на неё, как и прежде, ровно, спокойно, будто и не было того мгновения. Может, и правда показалось?
Но сердце не обманешь.
Оно помнило тот взгляд, надеялось, ждало.
И от этого было ещё больнее.
Лука же, напротив, стал совсем рядом. После каждой поездки верхом, после каждого вечера у костра он всё чаще оказывался подле неё. Помогал с тяжёлой работой, приносил воды, чинил сбрую для Ветры, а сам поглядывал на Есению с такой теплотой, что у неё сердце сжималось от жалости и неловкости.
Она понимала, чем это кончится. И боялась этого разговора.
Он случился в один из холодных, но солнечных дней, когда женщины отправились в город на базар.
Роза собиралась менять холсты на крупу и муку, Стеша увязалась за компанию, а Лука вызвался их сопровождать — «для охраны», как он сказал, хотя все знали, что для другого.
Шли пешком — лошадей пожалели, оставили в таборе отдыхать. Дорога вилась меж голых полей, где ветер гонял пожухлую траву и сухие листья. Небо было высокое, бледно-голубое, с редкими перистыми облаками. Где-то вдали кричали грачи, собираясь в стаи перед отлётом.
Роза со Стешей шли впереди, оживлённо обсуждая, что купить, сколько просить за холсты, у кого брать товар.
Лука с Есенией плелись сзади, и оба молчали.
Воздух между ними звенел от невысказанных слов.
— Есения, — наконец сказал Лука, когда Роза со Стешей скрылись за поворотом.
— Поговорить надо.
Она вздохнула. Знала, чувствовала. Остановилась, повернулась к нему.
— Говори, Лука.
Он мялся, смотрел под ноги, теребил ремешок на рубахе. Потом поднял глаза — и в них было столько боли, столько надежды, что у Есении сердце перевернулось.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — С первого дня, как увидел. Молчал, терпел, думал — пройдёт.
Не проходит. Сильнее только становится.
Ты для меня… ты как солнце. Как воздух. Я без тебя не могу, Есения.
Она молчала, не зная, что ответить. Слова застряли в горле колючим комком.
— Ты не отвечай сразу, — продолжал Лука торопливо, боясь, что она перебьёт. — Ты подумай.
Я понимаю, может, я не такой, какого ты ждёшь.
Но я всё для тебя сделаю.
Всё, что скажешь. Хочешь — увезу тебя далеко, хочешь — здесь останемся.
Только будь со мной.
Есения смотрела на него и видела мальчишку — горячего, искреннего, отчаянного. И понимала, что не может ответить тем же. Не может — и всё тут.
Потому что сердце её занято другим. Потому что Лука для неё — брат, друг, но не больше.
— Лука, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Ты хороший.
Ты самый лучший. Я тебя… я люблю тебя, но не так.
Ты мне как брат.
Как родной.
Он побледнел. Даже сквозь смуглую кожу проступила бледность.
— Брат, — повторил он глухо. — Значит, брат.
— Прости, — прошептала Есения. — Я не хотела тебя обидеть.
Я не могу иначе.
Он стоял, смотрел на неё, и в глазах его гасла надежда, сменяясь чем-то тёмным, горьким.
— Я знал, — сказал он наконец. — Знал, что так будет.
Ты… ты на него смотришь.
Я видел.
Есения вздрогнула, хотела возразить, но он покачал головой.
— Не надо. Я всё понимаю. Только… только он не сможет тебя полюбить, Есения.
Никогда. Он мёртвый внутри.
А я живой. Я бы тебя… я бы так любил…
Голос его сорвался. Он резко повернулся и пошёл прочь, в поле, прочь от дороги, прочь от неё. Есения смотрела ему вслед, чувствуя, как по щекам текут слёзы.
— Лука! — крикнула она. — Лука, вернись!
Но он не обернулся. Только уходил всё дальше, в серое, голое поле, где ветер трепал полы его куртки и гнал сухую траву.
Есения стояла, раздавленная, разбитая. Она сделала больно самому близкому человеку после Розы и Стеши. И ничего не могла изменить.
***
Догнала она Розу со Стешей уже на въезде в город.
Роза глянула на её заплаканное лицо, на то, что Луки нет рядом, и всё поняла.
Вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала.
Только обняла крепко и повела дальше.
Город встретил их шумом, гамом, запахами — свежего хлеба, конского навоза, квашеной капусты, дешёвого табака. Базарная площадь гудела, как растревоженный улей.
Кричали торговки, мычали коровы, блеяли овцы, переругивались покупатели.
Роза быстро нашла место, разложила холсты, принялась зазывать покупателей зычным голосом. Стеша вертелась рядом, помогала, показывала товар. А Есения стояла в стороне, не зная, чем заняться.
— Иди, погуляй, — велела Роза. — Посмотри город.
Только далеко не уходи.
Есения побрела по рядам, разглядывая товары, но мысли её были далеко. Лука, его лицо, его слова — всё это стояло перед глазами. И ещё Будимир.
Всегда Будимир.
У лавки с лентами и платками она остановилась, засмотревшись на яркие цвета. И вдруг услышала голос:
— Погадай, красавица!
Обернулась.
Перед ней стояла немолодая горожанка в тёплом платке, протягивала руку с зажатой монеткой.
— Погадай, цыганочка. Судьбу скажи.
Есения растерялась.
Она не умела гадать. Но женщина смотрела с такой надеждой, что отказать было невозможно.
И вдруг, неизвестно откуда, в голову пришли слова Важды, её интонации, её манера водить пальцем по ладони.
— Давай руку, — сказала Есения, удивляясь собственному голосу.
Она взяла ладонь женщины, повернула к свету, провела пальцем по линиям.
И вдруг… вдруг она услышала мысли.
Чётко, ясно, словно женщина говорила их вслух.
«Дочка болеет, третий день температура, лекарств нет, муж пьёт, денег нет, хоть бы сказала, что поправится, хоть бы обнадёжила…»
Есения вздрогнула, отняла руку, но через мгновение снова взяла. Не может быть.
Померещилось.
— Вижу, — заговорила она, подбирая слова.
— Дочка у тебя болеет. Но поправится. К Рождеству встанет на ноги. А муж… муж бросит пить.
Не сразу, но бросит.
Женщина ахнула, схватилась за сердце.
— Откуда ты… откуда знаешь?
Я ж не говорила!
Есения пожала плечами, чувствуя, как сердце колотится от страха и восторга.
Неужели правда слышит?
— Рука сказала, — ответила она уклончиво.
Женщина сунула ей монету, расцеловала и убежала. А Есения осталась стоять, глядя на свою ладонь, как на чужую.
Это был дар. Настоящий дар. Она слышала мысли.
***
— Молодчина, Есения, что пришла. Помогла бы, если б раньше была.
— Я… я на базаре была, — пробормотала Есения. — Мама, я, кажется… я гадать могу. По-настоящему.
Роза посмотрела на неё внимательно, прищурилась.
— Дар? — спросила тихо. — Важда говорила, может открыться.
У тебя открылся?
— Кажется, да, — Есения кивнула. — Я мысли слышу.
Роза перекрестилась по-своему, по-цыгански, и сказала:
— Это хорошо. И опасно. Даром пользоваться надо с умом. Не для корысти, а для помощи.
Поняла?
— Поняла, — кивнула Есения.
До вечера они ещё торговали. Есения помогала, но в голове у неё гудело от чужих мыслей. Она училась отсеивать, не слушать, но получалось плохо.
Слишком много людей, слишком много голосов.
Когда солнце начало клониться к закату, Роза решила, что пора возвращаться. Собрали оставшийся товар, закупили провизию — муку, крупу, соль, сахар.
Стеша тащила мешок с яблоками, которые выменяла на старый платок, и сияла от счастья.
На выезде из базара их остановила компания молодых парней. Человек пять, все при лошадях, одетые богато — видно, купеческие сынки или помещичьи. Увидели цыганок, зашумели, засвистели.
— Эй, красавицы! — крикнул один, белокурый, с весёлыми глазами. — Погадайте! Судьбу скажите!
Роза хотела отмахнуться, но Есения вдруг шагнула вперёд.
Ей захотелось проверить свой дар на незнакомых людях.
Подальше от табора, от знакомых, от тех, кого она и так знает.
— Давай руку, — сказала она белокурому.
Он протянул ладонь, усмехаясь. Друзья его загоготали, предвкушая потеху.
Но Есения не обращала внимания. Она взяла руку, провела пальцем по линиям и прислушалась.
«Красивая какая, глаза зелёные, волосы чёрные, как смоль. А пальцы холодные. Интересно, что скажет? Деньги дать? Дать, конечно, не жалко, лишь бы не обманула.
А вдруг и правда что интересное скажет?»
Есения улыбнулась. Мысли были простые, даже наивные.
— Вижу, — начала она. — Любовь у тебя будет. Большая, настоящая. Но не скоро.
Сначала дело делать надо, торговлю налаживать.
А любовь… она придёт, когда не ждёшь. И глаза у неё будут зелёные.
Парень вздрогнул, покраснел. Друзья заржали пуще прежнего.
— Егор, смотри, влюбился! — закричали они.
— Зелёные глаза, слышал?
— Цыц, — оборвал их Егор, но сам смотрел на Есению с таким выражением, что у неё сердце ёкнуло. — А ещё что скажешь?
— А ещё… — Есения всмотрелась в линии, прислушалась к его мыслям. «Кто она? Откуда? Как зовут? Где живёт?»
— А ещё скажу, что не надо меня искать. Не найдешь.
А если найдёшь — не обрадуешься.
Она отпустила его руку и отступила к Розе.
— Пойдём, мама. Поздно уже.
— Постой! — Егор шагнул за ней. — Как звать тебя?
— Есенией, — ответила она, сама не зная зачем.
— Но это неважно.
— Важно, — сказал он тихо, так, что друзья не слышали. — Я запомню. Есения.
Она пошла прочь, чувствуя его взгляд спиной. Роза молчала, только поглядывала с интересом. Стеша прыгала вокруг и тараторила:
— Ты видела, как он на тебя смотрел? Видела?
Влюбился, сразу влюбился!
А глаза у него красивые, синие, как небо!
— Замолчи, Стеша, — попросила Есения. — Никто не влюбился. Просто погадала и всё.
— Ага, просто, — не унималась Стеша. — А сам за нами увязался?
Есения обернулась.
Егор и правда стоял на краю базара и смотрел им вслед. Рядом с ним его друзья что-то кричали, смеялись, но он не обращал внимания.
Смотрел только на неё.
— Мама, — тихо сказала Есения. — Что мне делать?
— Ничего, — ответила Роза. — Идти своей дорогой. А он… если судьба, встретитесь ещё.
Если нет — забудет.
Но Есения почему-то знала, что не забудет. Потому что в его глазах было то, что она видела у Луки, — настоящее, сильное чувство, вспыхнувшее в одно мгновение.
И от этого было и страшно, и странно, и немного сладко.
В табор вернулись уже в сумерках. Небо на западе ещё горело багрянцем, а на востоке уже зажигались первые звёзды. Костры горели ярко, пахло ужином, слышались голоса, смех, где-то пели.
Лука сидел у своего шатра, отвернувшись от всех. Есения подошла к нему, тронула за плечо.
— Лука, — сказала она тихо. — Прости меня. Я не хотела тебя обидеть.
Он не обернулся. Только плечо дёрнулось под её рукой.
— Всё хорошо, — ответил он глухо. — Я дурак. Пройдёт.
— Ты не дурак, — Есения присела рядом. — Ты самый лучший.
Просто… просто так вышло.
Я не могу заставить себя любить.
— Знаю, — он повернулся, и в глазах его была такая боль, что у Есении сердце разрывалось.
— Я всё знаю. Только легче от этого не становится.
Они сидели молча, глядя на огонь. Есения вдруг подумала, как странно устроена жизнь. Она любит одного, который никогда не ответит. Её любит другой, которому она не может ответить. И где-то там, в городе, остался третий, который только что увидел её и уже, кажется, готов на всё.
— Лука, — сказала она. — У меня дар открылся. Я мысли слышу.
Он удивился, даже про свою боль забыл:
— Как Важда?
— Почти. Сегодня на базаре пробовала. Получается.
— Это хорошо, — Лука задумался. — Значит, ты теперь настоящая цыганка. С даром.
— Наверное, — Есения вздохнула. — Только я не знаю, радоваться или бояться.
— Не бойся, — Лука вдруг взял её за руку. — Я рядом. Что бы ни случилось. Даже если ты меня не любишь — я рядом.
Обещаю.
Она посмотрела на него, и на глазах выступили слёзы.
— Спасибо, Лука. Ты… ты настоящий друг.
— Друг, — повторил он горько. — Ладно. Пусть друг. Лучше друг, чем никто.
Они ещё долго сидели у костра, пока ночь не накрыла табор черным покрывалом, усеянным звёздами. Где-то кричал филин, где-то пела скрипка, где-то смеялись дети. А Есения думала о том, что жизнь её становится всё сложнее и запутаннее. И что дар, который открылся, — это не только помощь, но и испытание.
И ещё она думала о синих глазах Егора, которые смотрели на неё с базара. И о том, что, может быть, судьба готовит ей новые встречи.
Но сейчас ей хотелось только одного — забыться сном и не думать ни о чём.
— Пойдём спать, — сказала она Луке. — Завтра новый день.
Он кивнул, поднялся и пошёл к своему шатру. А Есения ещё долго стояла у костра, глядя на угли, которые медленно угасали, рассыпаясь в серый пепел.
— Господи, — прошептала она. — Дай мне сил. И мудрости. И научи меня справляться с этим даром.
Небо молчало. Только звёзды мерцали в ответ, и где-то далеко-далеко запел первый петух, возвещая о том, что ночь идёт на убыль.
Есения вздохнула и пошла в шатёр, где уже спала Стеша, прижимая к себе мешок с яблоками и улыбаясь во сне.
. Продолжение следует.
Глава 4