Я поправила Тургенева на полке и поняла, что делаю это уже двадцать восемь лет.
Не этого конкретного Тургенева – этот было переиздание девяносто третьего года, в мягкой обложке, чуть потрёпанное по краям. Но жест оставался тем же. Каждое утро, без выходных, без праздников. «Отцы и дети», третья полка, второй стеллаж от входа. Корешок чуть выступал – на миллиметр, может, на два. Никто, кроме меня, этого не замечал.
Я вошла в читальный зал и тут же посмотрела на тридцать вторую парту. Парты у нас были настоящие, школьные – списанные из соседней гимназии при ремонте. Другой мебели библиотеке не досталось. Так и стояли рядами, как в классе, только без учеников. Тридцать вторая – пустая. Стул задвинут ровно, столешница протёрта ещё вчера. Он не пришёл.
Меня зовут Вера. Вера Павловна Рябова, старший библиотекарь районной библиотеки номер одиннадцать. Мне за пятьдесят, и я ни разу не была замужем. Не потому что не хотела. А потому что всегда находилось что-то поважнее. Отчёт в управу. Новые формуляры. Протечка в подвале, где хранились подшивки «Нового мира» за семидесятые. Жизнь состояла из мелких, но неотложных дел, и каждое из них казалось важнее, чем я сама.
Валя пришла в десять. Опоздала, как обычно, но я уже давно перестала делать замечания. Она скинула куртку, сунула сумку под стойку и спросила:
– Письмо видела?
– Какое?
– Из управы. Вчера вечером привезли, я на столе оставила.
Я не заметила. Вчера я ушла в семь. Закрыла зал, проверила окна, погасила свет. Письмо лежало на моём столе, в обычном казённом конверте с синим штампом.
Я вскрыла его и прочитала.
Библиотеку закрывали. Не через полгода, как обещали на последнем совещании, а через две недели. Досрочно. «В связи с оптимизацией сети муниципальных учреждений культуры». Здание передавалось под что-то другое – в письме не уточнялось.
Я положила письмо на стол. Ровно. Аккуратно. И пошла в зал – поправлять стулья.
***
Он появился четыре месяца назад. В начале осени, когда листья на тополях за окном стали жёлтыми, а в зале перегорела одна из ламп, и я два дня ждала электрика.
Я хорошо помню тот день. Он вошёл тихо. Большинство посетителей – а их к тому времени осталось человек пять-шесть в неделю – здоровались, спрашивали, можно ли взять журнал или газету. Он не спросил ничего. Он просто прошёл к столам, сел за тридцать вторую парту и достал из портфеля что-то. Я подумала – блокнот. Или книгу, свою, принесённую из дома.
На второй день я подошла сама. Предложила оформить абонентскую карточку – так положено, если человек пользуется читальным залом. Он кивнул. Тарасов Г.С. Адрес – рядом, пять минут пешком, переулок Ткацкий, коммуналка. Заполнял молча, только поднял глаза, когда я спросила, всё ли верно. Почерк у него был мелкий, с наклоном вправо. Я подумала тогда – красивый почерк. Редкость.
С того дня он приходил каждый будний день. Ровно к одиннадцати. Садился за парту тридцать два, у окна, где свет падал на руки. И сидел до четырёх. Иногда до пяти. Не брал книг. Не подходил к стеллажам. Не пользовался компьютером в углу. Просто сидел и что-то делал.
Я думала – читает. Свою книгу, которую достал из своего портфеля. Может быть, готовится к экзамену. Или переписывает. Мне было неловко спрашивать. Я вообще не из тех, кто лезет к людям. Библиотека – это место, где тишина важнее слов, и я всегда считала своим долгом эту тишину охранять. В том числе от себя самой.
Он был высокий, но ходил чуть согнувшись, будто нёс на плечах что-то невидимое. Одно и то же серо-зелёное пальто, потёртое на локтях до белёсых пятен. Застёгнутое всегда на все пуговицы – даже в помещении он расстёгивал не сразу, а минут через пять, словно привыкал к пространству. И тогда аккуратно вешал его на спинку стула. Каждый раз одинаково.
Валя называла его «наш призрак».
– Опять сидит, – говорила она, кивая в сторону зала. – Четвёртый час.
Я не отвечала. Мне нравилось, что он приходил. Библиотека перестала быть совсем пустой. Его присутствие ничего не требовало – ни разговоров, ни внимания, ни объяснений. Он просто был. Как стеллаж. Как лампа под потолком. Как Тургенев на третьей полке.
Но однажды я решилась.
Это было в октябре. Я вскипятила чайник в подсобке и налила две чашки. Одну себе, одну – ему. С сахаром, потому что не знала, пьёт ли он без. И понесла в зал.
Он поднял голову. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и в них мелькнуло что-то похожее на испуг.
– Чай, – сказала я. – Если хотите.
Я поставила чашку на край парты. Он посмотрел на неё, потом на меня. И попытался что-то сказать.
– Сп-п-пас... – он замолчал. Стиснул зубы. Мышца на его скуле дёрнулась. Он отвернулся к окну.
Мне стало стыдно. Не за чай – за то, что я поставила его в неловкое положение. Я поняла: он не молчит, потому что не хочет говорить. Он молчит, потому что не может. Слова у него застревали. Я видела, как он пытается – и не получается. Как будто между головой и ртом перерезали провод.
Я тихо ушла обратно за стойку. Он выпил чай. Чашку оставил на краю – пустую, аккуратно перевёрнутую на блюдце, как делали в детстве.
С того дня я ставила ему чай без слов. Он пил. И это стало нашим единственным разговором.
***
После письма из управы всё покатилось быстро.
Валя позвонила в профсоюз, потом в департамент культуры, потом кому-то из знакомых, который «знает человека в мэрии». Ничего не помогло. Решение было принято, документы подписаны, здание уже включили в какой-то план.
Я слушала её телефонные разговоры и молчала.
Я не злилась. Не паниковала. Не плакала. Я просто не понимала, кем буду без этого здания. Почти три десятка лет я приходила сюда в восемь утра. Открывала дверь ключом, который теперь нужно было сдать. Включала свет. Протирала стойку. Поправляла Тургенева. Проверяла, не капает ли кран в туалете. Вносила записи в журнал. Выдавала книги тем, кто ещё приходил. Это была не работа. Это была я. Без библиотеки я не знала, какая я. Как комната без мебели – стены есть, а жить нельзя.
Рита Андреевна, соседка по подъезду, зашла вечером с пирогом.
– Верочка, я слышала! Страшное дело. И куда вас?
– Не знаю, – сказала я. – Может, в другую библиотеку переведут.
– А тебе-то хочется?
Я не ответила. Не потому что не знала ответ. А потому что знала его слишком хорошо. Мне не хотелось в другую библиотеку. Мне хотелось, чтобы эта не закрывалась. Чтобы всё осталось как было. Тургенев. Лампа. Кран. Стулья. Парта тридцать два.
– Ты же не старая, – сказала Рита Андреевна. – За пятьдесят – это разве возраст? Моя Лидка в пятьдесят два замуж вышла!
– Рита Андреевна.
– Что?
– Спасибо за пирог.
Она ушла. Я съела кусок. Потом ещё один. Пирог был с капустой и яйцом, и от него пахло чужим домом – тёплым, шумным, полным жизни. Моя квартира молчала. Книги на полках, на подоконнике, на стуле в прихожей. Телевизор я не включала – отвыкла от чужих голосов. Даже радио казалось громким.
На следующий день он не пришёл. И через день – тоже.
Я протёрла его парту. Зачем-то расправила салфетку, которую он обычно подкладывал под локоть. Салфетки не было. Он забрал. Или она износилась, и он выбросил. Я не знала. Я вообще ничего о нём не знала, кроме инициалов на карточке и адреса в переулке.
Валя заметила.
– Твой призрак пропал?
– Он не мой.
– Ну, наш. Общий. Может, узнал, что закрываемся, и нашёл другую библиотеку.
Мне эта мысль не понравилась. Не потому что она была неправильной – может, он и правда нашёл другое место. А потому что она делала всё простым. Он пришёл, он ушёл. Как в формуляре: дата выдачи, дата возврата. Я не хотела, чтобы так.
Но ничего не сказала. Потому что не умела говорить о таких вещах.
***
Библиотеку закрыли в четверг.
Не торжественно. Без речей и прощаний. Пришла женщина из управы, молодая, в деловом костюме, с планшетом в руках. Прошлась по залу, записала что-то, попросила подписать акт приёма-передачи. Я подписала. Валя подписала. Женщина забрала ключи от подвала.
– Остальные ключи сдадите в пятницу, – сказала она. – До пятницы можете вынести личные вещи.
И ушла.
Валя стояла посреди зала и смотрела на стеллажи. Книги ещё были на местах. Их должны были перевезти в центральную районную – когда-нибудь. Может, через неделю. Может, через месяц. Женщина из управы не уточнила.
– Ну вот и всё! – сказала Валя. – Двадцать восемь лет – и акт на полстраницы.
– Иди домой, Валя.
– А ты?
– Я ещё уберусь здесь.
Она посмотрела на меня. Хотела что-то сказать – я видела это по тому, как она открыла рот и тут же закрыла. Кивнула, взяла куртку и ушла. Дверь за ней хлопнула, и библиотека осталась мне.
Я начала с дальнего конца зала. Протёрла столы, задвинула стулья, собрала забытые закладки и огрызки карандашей. Дошла до стеллажа с периодикой – там на нижней полке лежали старые подшивки «Работницы» и «Здоровья», которые никто не брал уже лет десять. Переложила их аккуратнее. Зачем – не знаю.
А дальше я подошла к тридцать второй парте.
Стул был задвинут ровно. На столешнице – ни пятнышка. Я провела рукой по поверхности, как слепой читает книгу. Гладкое дерево, тёплое от батареи, которая стояла под окном. Он сидел здесь каждый день. Четыре месяца. Здесь лежали его руки, его портфель стоял слева, на полу, а пальто висело на спинке стула. Левый рукав сверху.
Я наклонилась, чтобы задвинуть стул ещё плотнее. И увидела.
Под партой, на полке, которая шла по низу – для портфелей, для сумок – лежала тетрадь. Обычная. Зелёная. В клетку. Толстая, на девяносто шесть листов.
Я достала её. Она была тяжёлой. Не как пустая тетрадь – как исписанная.
На обложке, мелким убористым почерком с наклоном вправо, было написано: «Г.С. Тарасов. Роман».
Я открыла первую страницу.
Это был не конспект. Не выписки из книг. Не заметки. Рукопись. Роман, написанный от руки, аккуратным почерком, который я узнала сразу – тот самый, с абонентской карточки.
Я села на его стул. За его парту. И начала читать.
Первая глава называлась «Библиотека».
«Она приходила каждое утро в одно и то же время. Открывала дверь, которая уже давно не скрипела – она сама смазывала петли раз в месяц, хотя это была не её обязанность. Включала свет – сначала в коридоре, потом в зале, потом на стойке. И шла к полке.
Каждое утро она поправляла одну и ту же книгу. Тургенев. Корешок выступал на несколько миллиметров, и она аккуратно вдвигала его обратно. Она делала это так, будто вправляла что-то важное на место – не книгу, а порядок вещей, который без неё разрушится.
У неё были длинные сухие пальцы с пятнами чернил на подушечках – от штампов и каталожных карточек. Она не красила ногти. Руки были руками человека, который всю жизнь трогал бумагу – осторожно, с уважением, как другие трогают лица любимых.
Её звали Нина».
Я перестала дышать.
Не Вера. Нина. Но всё остальное – всё до последнего жеста – было мной! Тургенев. Пальцы. Штампы. Петли на двери, которые я ведь смазывала каждый месяц, потому что дворник всё время забывал.
Он не читал. Всё это время он сидел за партой тридцать два и писал. Роман. О библиотекаре. Обо мне.
Я перевернула страницу. И ещё одну. И ещё.
В его романе Нина жила одна. Как я. Та же дорога от дома до библиотеки, то же окно, из которого виден тёплый свет чужих жизней. Всё совпадало.
Но дальше начиналось то, чего не было. То, чего я никогда не делала. Потому что Нина – в его романе – была смелой. Не сразу. Не с первой страницы. Она тоже боялась. Она тоже привыкла к тишине, к формулярам, к коридору от дома до работы. Но потом в её жизни что-то менялось.
Библиотеку закрывали. Не так, как в жизни – с письмом и двумя неделями. В его романе это происходило мягче. Просто однажды Нина пришла на работу и поняла, что скоро всё кончится. Что здание заберут. Что книги увезут. И Нина стояла посреди пустого зала – как я стояла сегодня. Но потом она делала то, что я не умела. Она выходила.
Не просто выходила на улицу. Она уходила из привычной жизни. Из тишины, которая незаметно стала клеткой.
Я читала и не могла остановиться. Страницы шли одна за другой – мелкий, почерк, и кое-где слова были зачёркнуты и исправлены, и я видела, как он подбирал формулировки, как менял одно слово на другое, как искал точность.
«Нина вышла из библиотеки. Не оглянулась. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка – она же сама смазывала петли. Впереди была улица, которую она знала наизусть, но сегодня она выглядела иначе. Шире. Длиннее. Как коридор, ведущий не на работу, а куда-то, где она ещё не была.
И Нина пошла. Без плана. Без маршрута. Впервые за двадцать лет – просто вперёд».
Я закрыла тетрадь.
Руки тряслись. Не от холода – в зале было тепло, батарея работала. От чего-то другого. От того, что кто-то увидел меня. По-настоящему увидел – не как библиотекаря, не как Веру Павловну, которая выдаёт книги и поправляет Тургенева. А как человека, который прожил жизнь в четырёх стенах и даже не заметил этого.
И этот кто-то написал обо мне роман. Не для публикации – я видела, что текст не был закончен. Он просто писал. Каждый день, пять-шесть часов. Мелким почерком, аккуратно, как пишут люди, которые разучились говорить и нашли другой способ.
Он был журналистом. На первой странице, под названием, стояло: «Г.С. Тарасов, бывш. корр.» – и я вспомнила, как он пытался сказать «спасибо» и не смог. Буквы застряли, и он отвернулся к окну, и скула его дёрнулась.
Я догадывалась, что с ним случилось. Моя мама когда-то перенесла похожее – обошлось, но полгода после слова путались. А у него, видимо, всё было серьёзнее. Речь так и не вернулась.
Журналист. Всю жизнь работал словами – а теперь не мог выговорить самое простое. И нашёл другой путь. Перо. Бумагу. Тетрадь в клетку на девяносто шесть листов.
Я снова открыла тетрадь. На последней исписанной странице – он дошёл до семьдесят третьей – было написано:
«Нина шла по улице и думала о том, что мир за пределами библиотеки пахнет иначе. Не бумагой. Не пылью. Не клеем для переплётов. Он пах снегом, бензином и хлебом из булочной на углу. И она поняла, что скучала по этим запахам, но не знала об этом. Она думала, что так и должно быть. Оказалось – нет».
Я закрыла тетрадь во второй раз. Положила на парту. Встала.
Зал был пуст. Стеллажи стояли ровно. Книги молчали. Тургенев на третьей полке, второй стеллаж от входа, – чуть выступал. На свой миллиметр.
Я подошла и поправила его. Последний раз. Пальцы – привычные, сухие, с пятнами чернил – вдвинули корешок на место. И я подумала: он описал это. Именно это. Мои пальцы, мой жест, мою привычку. Он видел меня каждый день. И писал.
И в его романе я была храброй.
***
Я забрала тетрадь. Не спросив разрешения – у кого? Библиотека закрыта. Он не пришёл. Тетрадь лежала на полке, забытая или оставленная.
Дома я перечитала всё с начала. За кухонным столом, водя пальцем по строчкам, как в детстве. И на этот раз замечала другое – не совпадения, не себя в тексте. А вопросы, которые его Нина задавала себе, а я годами отгоняла. Зачем я здесь? Для кого? Что будет, когда всё кончится?
Работа была работой. Библиотека была библиотекой. Я была частью мебели – полезной, надёжной. Как стеллаж, который стоит на своём месте и держит то, что на него поставили.
Но Нина – его Нина – в какой-то момент перестала быть стеллажом. Она стала человеком. Живым, испуганным, не знающим, куда идти – но идущим. Он описал это постепенно: сначала мысль, за ней сомнение, за ним решение, и только в конце – шаг за дверь.
Был там ещё один персонаж. Мужчина. Он приходил в библиотеку каждый день. Садился за парту и молчал. Нина замечала его, но не подходила – как и я. Он описал его от третьего лица, но я видела, что это автопортрет. Человек, который потерял слова и нашёл в чужой тишине укрытие.
Он не написал любовную историю. Это было важно, и до меня это дошло только на семьдесят третьей странице. Там не было поцелуев, признаний, жарких взглядов. Был только один человек, который увидел другого. Не мельком – целиком. И написал о нём. Потому что другого способа не осталось.
Это было страшнее любого признания.
Я отложила тетрадь. За окном стемнело. Снег шёл мелкий, ленивый, и в окнах дома напротив горел тёплый свет. Как в его романе. Как в моей жизни.
Нина в его книге ушла. Вышла из библиотеки и не вернулась. Пошла вперёд – без маршрута, без плана, просто так. И дальше текст обрывался. Он не дописал. Может, не успел. А может, ждал, что настоящая Вера подскажет продолжение.
Я сидела на кухне и думала. Чайник остыл. Свет горел только над столом, и тетрадь лежала передо мной – зелёная, в клетку, тяжёлая от слов.
Я всю жизнь поправляла чужие книги на полках. Расставляла по алфавиту. Следила, чтобы корешки не выступали. А свои слова – были ли они у меня вообще? Я говорила формулярным языком: «дата выдачи», «дата возврата», «читательский билет». А он – человек, который не мог произнести «спасибо» – написал целый роман. О женщине, которая не знала, что заслуживает большего. И о том, как она это поняла.
И тогда я встала. Открыла ящик стола. Достала ключи от библиотеки – те, что нужно было сдать в пятницу.
А потом достала кое-что другое. Абонентскую карточку. Я забрала её вместе с тетрадью – сама не помню зачем. Может, знала, что пригодится.
Тарасов Г.С. Переулок Ткацкий, дом четыре, квартира семь.
Пять минут пешком.
Я надела пальто. Шарф. Взяла тетрадь. У двери вспомнила, что не выключила свет на кухне. Вернулась, щёлкнула выключателем.
И уже в прихожей остановилась. Посмотрела на свою квартиру – книги на полках, на подоконнике, на стуле у вешалки. Маленькая жизнь, уместившаяся в тесные стены. Тихая. Привычная. Безопасная.
Нина в его романе вышла за дверь и не оглянулась.
Но я не Нина. Я Вера. Вера Павловна Рябова. Мне за пятьдесят, и всю жизнь я приходила в одно и то же здание, садилась за одну и ту же стойку и поправляла одну и ту же книгу.
И сейчас я стояла у двери и думала – вот прямо сейчас, в эту секунду – что мне надо переступить порог. Что надо пройти эти пять минут. Что надо постучать в дверь квартиры номер семь и протянуть ему тетрадь. И что-то сказать. Хотя бы «спасибо». То самое слово, которое он не смог произнести мне.
Мне было не по себе. Не потому что опасно – потому что важно. Когда понимаешь, что следующий шаг меняет всё. Что после него ты уже другой человек. Или тот же – но решившийся.
Я открыла дверь. Вышла на площадку. Лестница была тёмной – лампочка перегорела неделю назад. Но я знала каждую ступеньку. Как знала каждую полку в библиотеке.
Только на этот раз я шла не к полке. Я шла от неё.
Снег на улице усилился. Он падал на плечи, на шарф, на тетрадь, которую я прижимала к груди. Ткацкий переулок был за углом. Дом четыре – третий от начала, кирпичный, с зелёной дверью подъезда.
Я шла. Без маршрута. Без формуляра. Впервые за все эти годы – не на работу.
И думала о Нине. О той храброй женщине из чужого романа, которая вышла из библиотеки и пошла вперёд. Может, он написал её для себя. Может, для меня. А может, просто потому, что не мог не написать. Ведь больше ему нечем было разговаривать с миром.
У подъезда я остановилась. Зелёная дверь. Кнопка домофона. Квартира семь.
Я нажала.
Тишина. Потом шорох. Потом голос – тихий, с паузами, с запинкой на каждом слоге:
– К-кто?
Я хотела ответить. Открыла рот. И поняла, что у меня нет готовых слов. Нет формулировки. Нет протокола для такой ситуации. Всю жизнь я знала, что сказать: «читательский билет», «тише, пожалуйста», «возвращайте в срок». А сейчас – ничего.
И тогда я сказала единственное, что пришло:
– Это библиотекарь. Вы забыли тетрадь.
Пауза. Долгая. Я слышала, как он дышит – неровно, рвано.
Щёлкнул замок.
– Т-третий этаж, – сказал он. – Н-направо.
Я вошла. Подъезд пах старой штукатуркой и чем-то варёным – капуста, наверное. Ступеньки были выщерблены, перила шатались. Третий этаж. Направо.
Дверь была приоткрыта.
Он стоял в проёме. В свитере, сером, растянутом на локтях. Он смотрел на меня – и в его светлых, почти прозрачных глазах я увидела то же, что видела в октябре, когда принесла ему чай. Испуг. Но теперь к нему примешалось ещё кое-что. Не благодарность. Не радость. Скорее – растерянность человека, которого застали врасплох.
Я протянула тетрадь.
– Вы оставили. Под партой. Тридцать вторая.
Он посмотрел на тетрадь. Потом на меня. Взял её. И я видела, как его пальцы задрожали – слегка, едва заметно.
– В-вы... – он остановился. Закрыл глаза на секунду. Открыл. – Ч-читали?
Я кивнула.
Он прижал тетрадь к себе. Как я минуту назад – к груди. И отступил вглубь коридора. Повернулся, не глядя на меня, и пошёл в комнату.
Я могла уйти. Дверь была открыта, лестница – за спиной. Можно было развернуться, спуститься, выйти в снег и пройти пять минут до дома. Закрыть свою дверь. Лечь на диван. Включить свет над книжной полкой. И всё осталось бы как было.
Но я вспомнила Нину. Ту Нину, из тетради. «Вышла и не вернулась».
И я вошла.
Комната была маленькой. Стол у окна – как парта в библиотеке. Стопки тетрадей – зелёных, в клетку, – на подоконнике. Книги на полу, у стены. И ручки – десятки ручек, в стакане, в коробке, россыпью на столе. Ручки были его голосом. На краю стола стояла кружка с остывшим чаем. Без блюдца.
Он стоял у окна. Тетрадь лежала на столе. Он смотрел в окно и молчал. Стеснялся. Не тетради – того, что я её прочитала. Того, что я увидела его. Потому что он видел меня каждый день и думал, что это безопасно – смотреть издалека, писать, не показывая. А теперь я пришла. С его словами в руках.
Я села на стул. Единственный стул, кроме того, что стоял у стола. Жёсткий, деревянный, с потёртым сиденьем. Пальто я так и не сняла – будто не решила ещё, останусь или уйду.
– Там есть одна сцена, – сказала я. – Где она поправляет книгу. Каждое утро.
Он кивнул. Не оборачиваясь.
– Это я. Вы же знаете.
Он обернулся. И я увидела, что он очень хочет сказать что-то. Его губы двигались, но слова не выходили – они застревали где-то, как застревает корешок, который не хочет вставать на место.
Я подождала. Не торопила. Я умела ждать – этому меня научила целая жизнь за стойкой.
– Н-нина... – сказал он наконец. – Она л-лучше. Л-лучше, чем вы д-думаете о с-себе.
До меня дошло. Сразу, хотя слова были медленными и рваными. Он не написал обо мне – он написал меня, какой я могла бы быть. Какой он видел меня. Не стеллаж. Не часть мебели. Человека, который заслуживал большего, чем вечное «дата выдачи, дата возврата».
– Вы не дописали.
Он покачал головой.
– Н-не знал, к-как закончить. Она ушла. А д-дальше...
– Дальше – это сейчас, – сказала я.
И мне самой стало удивительно от этих слов. Я ведь не готовилась. Не репетировала. Просто сказала – и сама не поняла, откуда взялось.
Он посмотрел на меня. Долго. Сел за стол. Открыл тетрадь. Взял ручку.
– П-подождёте? – спросил он.
– Подожду.
И осталась.
Он писал. Я сидела рядом. За окном шёл снег. В комнате было тихо – той тишиной, которую я знала всю жизнь. Но эта была другой. Не пустой. Не привычной. Живой.
Как библиотека, в которой кто-то есть.
Мне не нужно было знать, что он пишет. Может, продолжение. Может, новую главу. Может, одно предложение – то самое, финальное, ради которого пишутся целые романы.
Я просто сидела и никуда не торопилась. Наконец-то.
Потому что идти было некуда. Библиотека закрыта. Ключи нужно сдать в пятницу. Тургенев на третьей полке больше не выступает – некому его поправлять.
Но знаете что? Может, он и не должен стоять ровно. Может, книги тоже имеют право выступать.
Как люди, которые наконец выходят из-за стойки.