В тайге есть три неписаных закона, три кита, на которых держится жизнь в этом суровом краю. Не верь погоде, не переступай черту дозволенного и никогда не позволяй себе думать, будто ты здесь один. Но той осенью судьбе было угодно, чтобы я нарушил каждую из этих заповедей.
Меня зовут Андрей Викторович Дмитренко. Мне сорок семь. До девяносто второго я служил прапорщиком в пятьсот третьем мотострелковом полку, что в Абакане. Когда грянули сокращения, я оказался за воротами части с каким-то смехотворным выходным пособием и будущим, расплывчатым, как туман над Енисеем. Жена к тому времени уже забрала детей и укатила в Красноярск.
До сих пор стоит у меня перед глазами та картина: сижу я в прокуренной комнатёнке общежития и смотрю в окно на октябрьское небо, затянутое сплошной свинцовой пеленой. В то утро ко мне зашёл Виктор Павлович, старый знакомый ещё по абаканским временам, который после увольнения устроился егерем. Он-то и рассказал, что на соседнем кордоне освободилось место.
Сперва я воспринял это как временное пристанище. Крыша над головой, скромная зарплата, благословенная тишина. Думал, перекантуюсь год-другой, а там видно будет. Но тайга, мастерица, незаметно опутывает душу своим тихим, но неодолимым очарованием. И вот уже пятый год я здесь. Саяно-Шушенский заповедник — это почти четыреста тысяч гектаров нетронутой дикой природы. Мой участок — кордон Кургол в самом сердце этих владений, на берегу бескрайнего водохранилища. Отсюда до ближайшего посёлка Шушинская — пять часов на моторной лодке, если погода благоволит. А если на моём дряхлом «Урале» по лесным колеям — все семь, если, конечно, не увязнешь по самую ось в липкой грязи.
Связь с внешним миром — лишь рация. Электричество даёт дизельный генератор. Да и тот я берегу, включая на считанные часы под вечер. На кордоне три строения: основной дом с печкой, банька по-чёрному и сарай для техники. Зимой столбик термометра опускается до минус сорока. Летом — изнуряющая духота. Осенние ливни превращают тропы в бурные ручьи, а в ноябре Енисей сковывает шугой — ни по воде пройти, ни по льду.
Но в этой жизни, суровой и простой, есть своя особая правда, которой в грохоте города не сыщешь. Позже я часто размышлял о том, как один-единственный выбор, словно камень, пущенный с горы, способен изменить всю жизнь человека. Вечером семнадцатого октября 1996 года рация на моём столе внезапно ожила, разрывая треском тишину комнаты.
Голос Виктора Павловича звучал сдавленно и напряжённо. То, что я услышал в последующие полминуты, навсегда перечеркнуло все мои прежние представления о человеческой природе и о том, на что способен человек, загнанный в тупик отчаяния. Туман над Саяно-Шушенским водохранилищем — явление особое. Он не просто скрывает очертания берегов, он растворяет саму грань между должным и запретным, между правдой и ложью. В тот день, когда я впервые отступил от егерского устава, видимость не превышала и десяти шагов.
Утро восемнадцатого октября выдалось сырым и промозглым. После вчерашнего разговора по рации сон так и не сомкнул моих глаз. Я ворочался на жёсткой койке, прислушиваясь к однообразному шуршанию дождя по профнастилу крыши. Виктор Павлович сообщил, что местный охотник Николай Савин не возвращается с промысла уже пятые сутки. Это было не похоже на него. Савин славился своей пунктуальностью и никогда не давал семье повода для тревоги. А тут — пятый день тишины, а у него трое ребятишек и жена с больным сердцем. Связь прервалась, не дав мне услышать все подробности. Рация на кордоне Таловка, где заступил Виктор Павлович, капризничала уже второй месяц. Запчасти в заповедник поступали с чудовищными перебоями. Девяносто шестой год на дворе, сами понимаете, какое тогда было снабжение.
Ровно в шесть утра я поднялся, растопил печь, поставил на неё закопчённый чайник и разложил на столе потрёпанную карту. Савин обычно промышлял к востоку от Берёзового хребта, там, где кончаются заповедные земли и начинаются охотничьи угодья. На самой границе стояли три старые избушки ещё с советских времён. С них и следовало начать поиски. Я собрал рюкзак: провизия на трое суток, аптечка, компас, запасные шерстяные носки, спички в жестяной коробке, нож, фонарь и термос с крепким, как смола, чаем. Без него в тайге никуда. Ружьё брать не стал — на территории заповедника оно мне без надобности, а в угодьях достаточно было и моего егерского удостоверения.
В половине восьмого я вышел с кордона. Дождь почти стих, но с водохранилища накатывал густой туман, окутывая лес плотной влажной ватой. Температура едва ли достигала пяти градусов. Земля под ногами неприятно чавкала. Путь мой лежал сначала вдоль изрезанной береговой линии на восток, километров пять, а потом предстояло подниматься вверх по старой разбитой лесовозной дороге. Кругом царила та особенная, звенящая осенняя тишина, которую нарушали лишь тяжёлые капли, падающие с веток, да отдалённые переклички кедровок.
Часов около одиннадцати я наткнулся на лесорубов. Двое мужчин в выцветших от дождей штормовках курили у подножия огромной сосны. Завидев меня, они заметно оживились — люди в этих глухих местах редкость. Поздоровались за руку. Бородач лет пятидесяти спросил, что я один делаю в такой глухомани. Я объяснил про пропавшего Савина. Лесорубы переглянулись. Молодой, помолчав, затоптал окурок сапогом и уставился на свою заляпанную грязью обувь. Что-то в их внезапной сдержанности насторожило меня. Бородач, помявшись, нехотя рассказал о происшествии в посёлке.
Оказалось, дня три назад там случилась жестокая драка, после которой один мужик остался между жизнью и смертью. Со слов их прораба, который заезжал в посёлок накануне, Савин мог быть к этому как-то причастен. На мой вопрос о милиции бородач лишь горько усмехнулся: какая, мол, в этих дебрях милиция? Из райцентра обещали прислать людей только сегодня. Да и то большой вопрос, доберутся ли они по этим размытым вдрызг дорогам.
Сердце моё сжалось от дурного предчувствия. Савин никогда не был забиякой. Спокойный, основательный мужик. Я помнил его ещё с первых своих дней в заповеднике. Он тогда помог мне освоиться, показал таёжные тропы, места, где чаще всего появляются браконьеры. К двум часам дня я добрался до первой избушки. Она стояла пустая, с наглухо заколоченными окнами. Вторая тоже оказалась нежилой. Оставалась третья, самая дальняя, на восточном склоне хребта. Когда-то она принадлежала геологам, потом перешла к лесникам, а нынче числилась ничьей.
Тропа к третьей избушке вилась среди буреломных завалов. Судя по свежим следам, недавно здесь прошёл медведь, крупный, если верить размеру отпечатков лап. В такую влажную и скудную осень хозяева тайги часто не успевают нагулять достаточный жир и потому не ложатся в берлогу, продолжая голодные и злые скитания по лесу. В иное время эта находка заставила бы меня насторожиться, но сейчас все мои мысли были заняты Савиным.
Сумерки застали меня в двух километрах от третьей избушки. Воздух густел, наполняясь молочно-белым маревом, в котором тонули очертания деревьев. Приходилось вглядываться в земную муть, чтобы не утратить след тропы, едва проступавшей под ногами. Избушка возникла внезапно, будто выкристаллизовалась из пелены тумана тёмным расплывчатым прямоугольником, с покосившимся крылечком и прохудившейся кровлей. Приблизившись, я разглядел свежие следы: кто-то недавно поднимался на ступеньки. Рядом с ними чернело кострище, притрушенное землёй, но огонь угас здесь дня три-четыре назад.
Я замер, прислушиваясь. Глухая тишина, нарушаемая лишь шёпотом ветра в еловых лапах да мерным, назойливым стуком капели. И вдруг — шорох, тихий, осторожный, будто кто-то двигался внутри. Я негромко окликнул Савина, назвался. В ответ — безмолвие. Затем снова шорох, приглушённый стук. Виной мог быть кто и что угодно: зверь, сквозняк, падающая балка или же нечто иное. Медленно, словно против воли, я поднялся на крыльцо. Доски под ногами предательски застонали. Дверь была притворена, но не заперта. Я взялся за холодную скобу, потянул и застыл. На пороге, у самых ног, отчётливо проступали капли — тёмные, густые, будто запёкшаяся кровь.
Осторожно, на себя я потянул дверь. Внутри царил полумрак. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло дымом, потом и чем-то ещё, металлическим. Я снова позвал Савина. В дальнем углу, на самодельных нарах, под грубым брезентом шевельнулась тень. При звуке моего голоса фигура дёрнулась. Брезент сполз, открыв осунувшееся до боли бледное лицо с глубоко провалившимися глазами.
Николай Савин был жив, но вид его вызывал тревогу. Он прохрипел, чтобы я ушёл, не искал его, но я уже шагнул внутрь, притворил дверь и спросил, что стряслось. Сказал, что в деревне все волнуются, особенно жена. Савин попытался приподняться, но с глухим стоном рухнул на нары. Подойдя ближе, я увидел: он ранен в бок. Самодельная повязка из рваной рубахи пропиталась кровью дочерна. Он попросил воды. Я достал флягу, помог ему приподняться. Савин пил жадно, захлёбываясь, словно век был жаден. Потом откинулся на свёрнутую телогрейку, служившую ему изголовьем. Я сказал, что нужен врач, но он лишь резко мотнул головой, пробормотав, что ему всё равно конец.
На вопрос о случившемся долго молчал, а затем заговорил отрывисто, с мучительными паузами. Несколько дней назад он возвращался с охоты, удачно, с добычей. Зашёл в посёлок пропустить стаканчик, как водится. Там были приезжие вахтовики, пьяные, при деньгах. Стали приставать к местным девкам, в том числе к молоденькой Тоньке Бережной. Её брат Степан вступился. Савин попытался разнять, но один из пришлых, главный, ударил его по лицу. Савин оттолкнул обидчика, тот поскользнулся, грохнулся и ударился виском о печную заслонку. Крови было много. В панике Савин схватил вещи и бежал, даже домой не заглянул.
Я спросил, почему не остался, не объяснил, что это была самооборона. Савин горько усмехнулся. В девяносто шестом, с его-то положением, против людей с деньгами и связями его бы посадили лет на десять как минимум. А кто поднимет детей? Кто присмотрит за женой с её больным сердцем? Я указал на кровь на его боку. Савин признался: в темноте споткнулся, напоролся на сук. Думал, затянется, но рана воспалилась.
Я достал аптечку, помог снять пропитавшуюся гноем повязку. Рана была глубокой, края её воспалились и посинели. Обработал перекисью, наложил чистый бинт. Савин терпел, шипя сквозь стиснутые зубы. У него горел лоб. Я сказал, что антибиотиков у меня нет. Савин пробормотал, что ему нужно идти дальше, на зимовье за Кантегирским хребтом, где его никто не сыщет.
Я возразил:
— С такой раной он далеко не уйдёт.
Тогда он прямо спросил, выдам ли я его. Настал миг истины. По инструкции я обязан был сообщить о местонахождении Савина. Сокрытие преступления — это статья. Помощь в укрывательстве — тоже. Годы, отданные армии, приучили меня к уставу. Правило есть правило. Но перед глазами вставали дети Савина: старшему Артёму двенадцать. С таким отцом, как Николай, у парня был шанс вырасти настоящим человеком даже в это смутное время, а без отца, с матерью-инвалидом в лихие девяностые…
Я спросил его, точно ли тот человек погиб. Савин не знал, не проверял, умчался прочь, едва услышал за спиной крики. Долго молчал, вглядываясь в закопчённые брёвна потолка. За окном окончательно воцарилась тьма. Ветер крепчал, завывая в щелях. Я сказал, что сейчас ночь, никуда он не пойдёт. Переночуем здесь. Я разведу огонь, согреем чаю. К утру решим. Савин слабо кивнул и закрыл глаза. Казалось, сознание оставило его.
Я вышел на крыльцо. Туман медленно отступал, и в разрывах облаков мерцали редкие одинокие звёзды. Набрал хвороста для костра, соорудил навес из брезента на случай дождя. О многом передумалось мне той ночью: о долге и чести, о порядочности, о справедливости, что так редко совпадает с буквой закона.
Под утро Савину стало хуже. Его била дрожь. В жару он бормотал что-то бессвязное, метался. Я смачивал его лоб, менял компрессы. К рассвету жар немного отступил. Он открыл глаза. Взгляд был сознательным, но измученным до глубины души. Он сказал, что не может здесь оставаться. Я вынул из рюкзака запасной свитер, банку тушёнки, сухари, коробок спичек. Сложил всё рядом с ним, объяснив, что ему нужны антибиотики и настоящая перевязка. Дал ему маленький свёрток: анальгин, аспирин, перекись, бинты. Мало, но лучше, чем ничего.
Он спросил, буду ли я докладывать о нашей встрече. Теперь он смотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде читалась не просьба, а нечто большее — вопрос о том, что превыше: холодная строгость закона или хрупкая человеческая жизнь. Я сказал, что не выдам его, но и помогать активно не стану. Посоветовал идти на зимовье, как он и планировал, но не через опасный хребет, а спуститься к реке и двигаться по берегу. Дольше, но безопаснее.
Савин тихо поблагодарил и повторил, что официально я его не видел. Был на кордоне, проверил избушки — ни души. Я оставил ему компас и карту с проложенным маршрутом. Посоветовал переждать пару дней, набраться сил и лишь потом трогаться в путь. Если повезёт, через пару дней он будет на зимовье.
Обратная дорога показалась короче. Я шёл быстро, почти не сбавляя шага. В голове крутилась одна неотвязная мысль: правильно ли я поступил? Устав егеря нарушил — это точно. А вот человеческий…
На кордон я вернулся затемно. Едва переступил порог, как затрещала рация — вызывал Виктор Павлович. Новости были неожиданными. Мужчина, на которого обрушился Савин, чудом остался жив. Он пролежал в больнице и, согласно врачебным прогнозам, должен был полностью оправиться. Диагностировали серьёзное сотрясение, но, к счастью, все кости остались целы. Прибывшая милиция взялась за допросы всех причастных. Виктор Павлович сообщил им, что Николай, вероятно, укрывается в заповеднике, и стражи порядка вознамерились привлечь к розыскам егерей.
Выходило, что обвинение в убийстве повисло в воздухе. Однако, как разъяснил Виктор Павлович, милиция не оставила поисков Савина, теперь уже по статье о сопротивлении представителям власти, ибо он бежал с места преступления. А это уже совершенно иная вина.
Я выключил рацию и надолго застыл в темноте, один на один с гнетущими мыслями. Где-то сейчас Савин, наверное, бьётся в лихорадочном ознобе в той промозглой, продуваемой всеми ветрами избушки. Я не знал, что на самом деле убийство не случилось. А с утра сюда могут нагрянуть люди в форме с их неуютными, колючими вопросами.
Утреннее сообщение по рации не сулило ничего хорошего. В заповедник выдвигалась оперативная группа. Трое милиционеров и местный проводник. Они намеревались прочесать все избушки и провернуть охотничьи тропы. Меня просили помочь, предоставить карты, указать возможные места, где мог бы спрятаться человек. Отказаться я не имел возможности — это сразу вызвало бы подозрение.
Впервые за пять лет жизни в заповеднике я испытал странное щемящее чувство. Это был страх не перед слепой мощью стихии, а перед людьми. Казалось, одно единственное решение, принятое в той забытой богом избушке на краю света, запустило неумолимую цепь событий, которую уже не остановить.
Порой следы, оставленные человеком в тайге, говорят красноречивее любых слов. На пятый день после моей встречи с Савиным небо окончательно разверзлось над землёй, и я впервые по-настоящему осознал разницу между простым дождём и сплошной стеной воды, что смывает не только грязь, но и все былые ошибки, и все возможные улики.
Двадцатое октября выдалось особенно невыносимым. Уже третьи сутки с небес лило без передышки. Ураганный ветер гнул вековые деревья до самого предела, и, казалось, вот-вот раздастся душераздирающий хруст. Водохранилище вздулось и потемнело, как расплавленный свинец. От постоянного оглушительного барабанного боя по крыше я почти не сомкнул глаз ночью и лишь под утро провалился в короткий тревожный сон.
Стук в дверь раздался около девяти. Я не ждал гостей, особенно в такую бурю. Распахнул. На пороге стояли трое. Двое в штатском, один в форме участкового, все трое промокли до ниточки. Старший, крепкий, с короткой стрижкой и военной выправкой, представился майором Корневым из областного УВД. Его цепкий, всевидящий взгляд сразу выдавал в нём бывшего военного. Такие глаза и такая осанка приобретаются только там.
Я пригласил их в дом, предложил согреться чаем. Они отказались. Корнев без лишних предисловий перешёл к сути. Они разыскивают Савина, подозреваемого в нанесении тяжких телесных повреждений и побеге. По информации от Виктора Павловича, тот мог скрываться в этих глухих местах. Они просили моего содействия, карты, советы по поводу возможных укрытий.
Я старался сохранять внешнее спокойствие, говорил ровно и деловито. Рассказал о территории заповедника, разложил карту, отметил старые избушки, заброшенные станции, в том числе и ту, где оставил Савина пять дней назад. Упомянул, что проверял их во время обхода, но никого не обнаружил. Корнев слушал с неослабевающим вниманием, кивал. В его глазах я читал профессиональное уважение к человеку, хоть и из другой сферы, но тоже знающему своё дело. Было странно, но мне всё время чудилось, что он видит меня насквозь, словно рентгеном.
Когда инструктаж был закончен и группа уже собиралась выдвигаться, внезапно затрещала рация. Вызывал Виктор Павлович, настойчиво просил меня срочно прибыть на его кордон. Что-то насчёт важного разговора по делам заповедника. Я не понимал, в чём дело, но в его голосе слышалась нехорошая, напряжённая нота. Корнев решил не медлить и продолжить поиски без меня. Он сказал, что они направятся к дальним избушкам после короткого привала. Я предложил им переждать непогоду в моём доме, обсохнуть и согреться, пока я съезжу к Виктору Павловичу, пообещав вернуться к вечеру.
Дорога до кордона Таловка, обычно занимающая около двух часов, в этот раз превратилась в сущую пытку. Из-за шторма и мощного течения мне потребовалось почти три, чтобы добраться. Вода в водохранилище поднялась более чем на метр и несла по течению вырванные с корнем деревья и кусты. Мотор несколько раз глох, и мне приходилось постоянно маневрировать, уворачиваясь от плавающего мусора. Берега были так размыты, что все привычные ориентиры бесследно исчезли. К Виктору Павловичу я добрался промокшим до нитки, несмотря на прорезиненный плащ.
Когда же я переступил порог его дома, то замер, как вкопанный. За столом сидела женщина лет сорока с измождённым, осунувшимся лицом, а вокруг неё теснились трое детей. Мальчик лет двенадцати и две девочки помладше. Жена Савина с детьми. Я мельком видел её пару раз в посёлке, но близко не был знаком. Виктор Павлович молча, понимающе кивнул мне:
— Проходи.
Женщина подняла на меня глаза. Они были полны слёз. Младшая девочка, прижавшись к матери, надрывно кашляла. Простуда, вероятно. А у старших детей был такой затравленный, испуганный взгляд, что у меня сердце сжалось от внезапной жалости. Виктор Павлович пояснил, что Мария, так звали жену Савина, пришла к нему на рассвете. В посёлке у неё начались серьёзные проблемы. Соседи в магазине стали сторониться, отказывались отпускать продукты в долг, как это бывало раньше. Участковый наведывался ежедневно с допросами, а у младшей Танюшки поднялась температура, требовались лекарства, а денег на них не было. Мария подумывала уехать к сестре в Минусинск, но смертельно боялась, что Николай вернётся, а их не застанет. Виктор Павлович, зная о моей тайной встрече с её мужем, решил нас свести.
Мария говорила тихо, голос её прерывался, и она часто замолкала, с трудом сглатывая подступающие слёзы. Она рассказывала, как тяжело им без кормильца, как дети каждый день спрашивают об отце, как она боится возвращаться в свой опустевший дом.
Позже Виктор Павлович отозвал меня на крыльцо. Дождь немного утих, но ветер по-прежнему яростно трепал верхушки деревьев у воды. Оглянувшись, чтобы убедиться, что нас не подслушивают, он сообщил тревожную весть. В избушке, где я оставил Савина, два дня назад побывали милиционеры. Их навёл кто-то из местных охотников. Савина там, разумеется, уже не было. Лишь следы пребывания. Видимо, он ушёл почти сразу после моего визита, но стражи порядка кое-что нашли и изъяли как вещественное доказательство. Что именно, Виктор Павлович точно не знал, лишь слышал об этом от своего знакомого из поисковой группы, когда та возвращалась через его кордон.
Я почувствовал, как у меня внутри всё обрывается и холодеет. Компас. Армейский компас с моими инициалами. Тот самый, что я вручил Савину, чтобы он не заблудился в тайге. Я не сказал об этом Виктору Павловичу, лишь сдавленным голосом спросил, в какую сторону, по слухам, ушёл Савин. Судя по оставленным отпечаткам, он направился не на север, к зимовью, как мы условились, а на восток, вдоль извилистого русла реки Кантир, по направлению к охранной границе заповедника.
Виктор высказал предположение, что Савин, возможно, решил укрыться в соседнем районе или же вовсе покинуть область. Там, на востоке, через горные хребты пролегает путь в Хакасию и дальше. Задерживаться дольше становилось опасно. Корнев и его группа могли заподозрить неладное, если бы я замешкался.
Я пообещал Марии, что если раздобуду какие-нибудь вести о Николае, тотчас же дам знать. Оставил им немного денег. Моей скромной армейской пенсии и жалованья егеря едва хватало на безбедную жизнь, но сейчас они были нужнее им. Виктор Павлович вызвался отвезти их в Минусинск к сестре Марии через пару дней, когда ненастье утихнет.
Возвращался на кордон другой дорогой. Вместо того чтобы плыть прямиком домой, я направил лодку к восточному берегу водохранилища, туда, где Кантир отдаёт свои воды могучему Енисею. Если Савин вправду пошёл вдоль реки, у меня был шанс напасть на его след, не возбуждая подозрений. Решил, что потом объясню Корневу: мол, проверял возможные пути отхода беглеца.
Берег был изъеден и размыт проливными дождями. Вздувшаяся от паводка река затопила низменные пойменные луга. Я причалил повыше по течению, где берег обрывист и лодку не утянет стремительной водой. Дождь снова принялся хлестать с удвоенной силой. Видимость упала до каких-то десяти метров. Я двигался вдоль самой кромки леса, жадно вглядываясь в землю, выискивая знаки.
Спустя полчаса я отыскал то, что искал: примятую траву папоротника, надломленную ветку куста. Следы уходили вверх по течению Кантигира. Я шёл, петляя меж деревьев, увязая по щиколотку в раскисшей податливой почве. Савин двигался неровно: то быстро, судя по широко расставленным следам, то медленно, с частыми остановками. Было видно, что болезнь ещё не отпустила его. В нескольких местах я нашёл примятую подушку мха — видимо, он присаживался здесь, чтобы перевести дух. На валежнике я заметил крошки, остатки еды из моих же запасов. Шёл он уже вторые сутки.
Примерно через полтора часа я услышал нарастающий шум воды. Не просто рокот реки, а яростный гул бурного потока. Я вышел на открытый берег и сразу понял, в чём загвоздка. Кантигир, распухший от дождей, вышел из берегов и затопил старый брод. В обычные дни здесь можно было перейти реку вброд по камням или по стволу поваленного дерева. Теперь же поток ревел и пенился, вычерчивая у скальных выступов опасные водовороты. Пересечь его мог бы лишь сильный и опытный человек, но никак не измождённый хворью Савин.
И тут я увидел его самого на противоположном берегу, укрывшегося под сенью поваленной сосны. Он сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу, кутаясь в мой старый свитер. Даже сквозь оглушительный рёв воды я различил его надсадный, разрывающий грудь кашель. Я окликнул его. Он вздрогнул, медленно поднял голову. Его глаза лихорадочно блестели во мраке. Видимо, он пытался отыскать место для перехода выше по течению, но силы изменили ему, и он сник здесь, не зная, что предпринять дальше.
Я крикнул, что сейчас приду на помощь. Но в этот миг рация на моём поясе ожила, и сквозь навязчивое шипение прорвался властный голос Корнева. Он спрашивал, где я нахожусь и не нашёл ли каких следов. Они завершили проверку избушек и вскоре возвращаются на кордон.
Это был миг выбора. Я мог сказать правду, выдать Савина, сохранить своё положение и покой, или солгать, помочь ему, поставив на кон всё. В памяти моей, словно живая, всплыло бледное личико его младшей дочурки, безудержно кашлявшей на руках у матери. И я сделал свой выбор.
Ответил Корневу, что проверяю восточный берег водохранилища и скоро вернусь. Пока связь не оборвалась, я успел уловить, что они обнаружили какие-то следы и хотят их обсудить.
Я осмотрелся, отчаянно ища способ перебраться на ту сторону. Переплыть напрямую было немыслимо — ледяная вода и сокрушительное течение. Выше река сужалась меж скал, но там бушевал настоящий порог. Спустившись вниз, я нашёл то, что искал. Примерно в получасе ходьбы река разливалась широко, теряя свою ярость. Там лежало несколько поваленных деревьев, образуя подобие ненадёжного, но всё же моста.
Перебравшись на другой берег, я поспешил к Савину. Он пребывал в каком-то отупевшем, затуманенном состоянии, едва реагируя на мои слова. Температура была высокой, дыхание хриплым и прерывистым. Было ясно: ни антибиотики, ни отдых не помогли как следует. Ему требовалась настоящая медицинская помощь.
Увидев меня, Савин попытался подняться, но не смог. Силы окончательно оставили его. Он прошептал, срываясь, что не следовало ему идти вдоль реки, но он боялся заблудиться в глухой тайге, да и понимал, что далеко не уйдёт. Я молча подал ему флягу с водой, помог встать, и почти неся его на себе, мы медленно, шаг за шагом, добрались до того самого природного мостика.
Переход оказался смертельно опасным. Скользкие мокрые брёвна, пронизывающий ветер и назойливый дождь, застилавший глаза. Савин дважды едва не сорвался в ледяную пучину. На другом берегу мне пришлось буквально нести его на себе. Я довёл его до небольшого естественного укрытия под скальным навесом, где было относительно сухо. Вытряхнул из рюкзака всё, что могло ему пригодиться: оставшуюся еду, спички в герметичной упаковке, запасные носки, свой нож. Объяснил, где мы находимся и куда ему нужно двигаться. До ближайшего посёлка за чертой заповедника километров двадцать. Если выйдет на дорогу, сможет поймать попутную машину.
Я спросил его, зачем он ушёл из избушки раньше времени, не дождавшись, пока окрепнет. Савин ответил, что услышал в лесу чужие голоса и струсил. Подумал, что это уже его ищут. В спешке он даже забыл компас, который я ему оставил.
Возвращаться пришлось другой тропой. Я не хотел оставлять за собой слишком явных следов. Дорогой я промок до нитки и весь измазался в липкой глине. Но главное, я опаздывал. Корнев с группой должны были уже вернуться на кордон.
Так оно и вышло. Когда я причалил лодку у кордона, во дворе уже стоял их «уазик». В окнах дома теплился свет. Я вошёл внутрь, стараясь выглядеть как обычно: просто промокший до костей, уставший егерь, добросовестно выполнявший свою работу. Корнев сидел за столом, разложив перед собой карту. Остальные грелись у раскалённой печки. Увидев меня, майор отрывисто спросил:
— Где ты пропадал так долго?
Я объяснил, что после визита к Виктору Павловичу поехал проверять возможные пути отхода Савина на восток, а из-за разгулявшейся непогоды задержался. Корнев пристально, изучающе посмотрел на меня, а потом медленно достал из кармана и положил на стол компас. Мой компас, с процарапанными на нём инициалами: А.Д.
— Нашли в избушке на восточном склоне. Думаю, это ваша вещь, — протянул он его мне.
Я взял знакомый предмет и признал:
— Да, мой.
Сказал, что пользуюсь им как запасным. Основной всегда при мне. Дескать, видимо, обронил во время одного из обходов. Бывает. Корнев долго и тяжело смотрел на меня, а потом слегка, почти незаметно кивнул, словно принимал моё объяснение или же давал понять, что согласен играть по моим правилам. Но по его стальному, цепкому взгляду, по этой самой военной выправке я всё понял. Он догадывается, просто не говорит об этом вслух. В его глазах читался жизненный опыт, глубокая, понимающая мудрость. Мне казалось, он с первого взгляда увидел всю мою историю, прочитал её как открытую книгу.
Стемнело, и они заночевали у меня на кордоне. Возвращаться в посёлок в такую непогоду было бы безумием. Мы сидели в тепле при свете печки, пили горячий чай, и разговор наш был тихим и неторопливым. Корнев расспрашивал о работе в заповеднике, о моей армейской службе. Постепенно беседа зашла о выборе, о той тяжкой ноше ответственности, что ложится на плечи человека. Он осторожно, без лишних деталей, упомянул о своём прошлом в горячих точках, о решениях, которые приходилось принимать, переступая через букву устава. Он не произнёс ничего прямо, но я сердцем почувствовал, что это был его способ сказать: «Я понимаю тебя».
К утру ветер стих. Группа стала собираться в дорогу. Корнев отвёл меня в сторону и сказал, что, скорее всего, поиски будут прекращены. Прошло слишком много времени, а у государства есть дела и поважнее.
И лично он считает, что Савин либо уже давно за сотни вёрст отсюда, либо не смог выжить в осенней тайге. Он протянул мне руку, крепко пожал её и вдруг тихо, почти шёпотом, добавил:
— Знаете, Дмитренко, я бывал в этих краях и раньше. Охотничьи тропы в речных долинах — коварные. В них немудрено заблудиться, особенно там, поосторожнее, за той лесистой сопкой. Заблудиться и выйти совсем в другом районе. Случается такое?
Я молча кивнул. Мы оба прекрасно понимали, о чём шла речь.
Прошла неделя. Никаких вестей о Савине. Поиски и впрямь свернули. По посёлку поползли слухи: пропал без вести, погиб где-то в дебрях. Мария с детьми уехала к сестре в Минусинск. Жизнь медленно, нехотя возвращалась в свою обычную колею.
В ноябре выпал первый снег, и водохранилище схватилось у берегов хрупким ледяным стёклышком. Осенний обход был завершён. Впереди лежала долгая снежная зима. Я часто вспоминал Савина, думал, жив ли он, смог ли добраться до людей, удалось ли ему воссоединиться с семьёй.
В начале декабря я получил странный конверт без обратного адреса. Внутри лежала лишь одна фотография. Трое детей Савина, улыбающиеся в объектив. Было ясно: снимок сделан не в Минусинске. На заднем плане виднелся иной пейзаж, горы, не похожие на наши. Ни записочки, ни слова. Только это молчаливое послание.
Я до сих пор часто возвращаюсь мыслями к тому дню у реки, к образу человека, загнанного в угол судьбой, к тому решению, которое мне пришлось принять, и к майору с его понимающим, всевидящим взглядом. И знаете, что я понял? В тайге, да и в жизни тоже, не существует идеально правильных, прямых как стрела следов. Все тропы рано или поздно теряются в чаще или выводят совсем не туда, куда ты рассчитывал. Важно не это. Важнее всего умение прислушаться к голосу своей собственной души, а не к когда-то надетой форме или к вызубренным параграфам устава.
Когда я уходил работать в заповедник, мне казалось, что я бегу от людей, от их сложных судеб, от необходимости делать выбор. А оказалось, что именно здесь, в этой безмолвной тишине и уединении, я научился по-настоящему отличать главное от второстепенного. И если вы спросите, правильным ли был мой поступок, я не знаю. Но я поступил так, как велела мне совесть, оставаясь в первую очередь человеком. А это, наверное, важнее любой правоты.
Прошло пять лет. Каждой осенью, когда над тайгой стелется особенный молочно-белый туман, я снова и снова вспоминаю ту переправу через разбушевавшийся Кантигир и горящие лихорадочным блеском глаза человека, цепляющегося за свой последний шанс.
Майор Корнев вышел на пенсию год спустя. Перед отъездом он заехал на кордон проститься и на прощание сказал:
— Знаете, Дмитренко, закон и справедливость... Они порой как два берега у одной реки. Кажется, рукой подать, а между ними такой бурный поток, что перейти его отважится не каждый.
От Савина я получил два письма. Последнее пришло из Хакасии три года назад. Живы, здоровы, детей в школу отдали. Спасибо за всё. К письму была приложена фотография: трое детей и Мария на фоне нового деревянного дома.
Виктор Павлович до сих пор служит на соседнем кордоне, иногда заезжает выпить чаю. О той осени девяносто шестого года мы не говорим, но оба её помним.
И я понял за эти годы: тайга не учит правилам. Она учит слышать себя, других, саму жизнь. Здесь, вдали от городского гомона, каждое твоё решение проявляется с пронзительной чёткостью. В девяносто шестом я выбрал не букву закона, а человека. И поступил бы так снова и снова.
Егерь в тайге — он как часовой на посту. Только охраняет он не границу между государствами, а ту незримую глазу черту, что пролегает между человеческим миром и миром дикой природы. И порой именно тебе приходится решать, по какую сторону этой черты ты находишься сам.
Вчера снова выпал первый снег, и ночной морозец сковал лужицы хрупким ледяным кружевом. Так же и с человеческими судьбами: кажется, что история закончилась, канула в прошлое, но нет — она вновь проступает свежими, едва заметными отпечатками на первом снегу, беззвучно напоминая: ничто не исчезает бесследно. И именно из таких вот, казалось бы, случайных следов в конечном счёте и складывается тот единственный путь, что мы зовём своей жизнью.
Вот такая история егеря Андрея Дмитренко. История о выборе, который способен перевернуть не только чужую, но и твою собственную судьбу. А что бы сделали вы на месте Андрея? Нарушили бы устав, чтобы спасти человека, или остались верны букве закона? Существуют ли ситуации, когда личная мораль должна быть выше предписанных правил, или это прямой путь к хаосу? Можно ли с уверенностью сказать, что Андрей поступил правильно, помогши Савину скрыться? Ведь мужчина, которого тот ударил, мог и не выжить.
Мне искренне интересно услышать ваше мнение. Уверен, что здесь нет единственно верных или заведомо ошибочных ответов. Лишь разные точки зрения на извечные, не имеющие простых решений вопросы выбора и личной ответственности.
#таёжныеистории #тайга #реальнаяистория #егерь #СаяноШушенскийзаповедник #моральныйвыбор #выживание #Россия #90е #побег #человеческаяистория#истории #рассказы #животные