Продолжение воспоминаний Алексея Александровича Харитонова
Первые 2 года в лицее, я так же, как и в пансионе, оставался без отпусков и за время каникул 1830 года, выучился, с помощью лексикона Татищева, свободно читать по-французски. Я прочел все бывшие в ходу романы Вальтер Скотта, Виктора Гюго, Бальзака и других, не отставая при этом и от русской литературы, которая, тогда, вся почти заключалась в беллетристике и была вроде "запретного плода".
В конце 1831 года сестра Юлия вышла замуж за командира Люблинского пехотного полка барона Александра Васильевича Врангеля, которого брат, Егор Васильевич, был у нас профессор юридических наук и жил постоянно в Царском Селе с семейством.
С тех пор я уже перестал быть "сиротой" и каждую субботу отправлялся в отпуск в это почтенное семейство, со старшим сыном профессора, Василием Егоровичем, который был мне товарищем по лицею и заменил родного брата.
В доме Е. В. Врангеля меня обыкновенно звали "сватом" (schwager), и обходились со мною, как с самым близким родственником. В семействе Врангеля я научился порядочно говорить по-немецки и стал заниматься камерной музыкой, распевая с девицами и с приходившими лицеистами, morceaux d’ensemble (куплеты), из немецких опер: "Фрейшица", "Оберона", "Волшебной флейты", "Фиделио" и др.
В 1832 году мы, все 25 человек, поступившие из упразднённого Лицейского пансиона, перешли в старший курс и пользовались удобствами просторного и роскошного помещения во флигеле большого Царскосельского дворца.
Тогда же, даны были воспитанникам лицея, треугольные шляпы и начали назначать из них дежурных ко Двору, во время присутствия Их Величеств в Царском Селе, по воскресным и торжественным дням. Воспитанники старшего курса сравнены были в этом случае, - с камер-пажами, а младшего - с пажами.
А так как государь Николай Павлович любил Царское Село и постоянно проводил в нем часть лета, а иногда весну или осень, то нам приходилось довольно часто дежурить: наряжали, обыкновенно, 3-4, по одному к императрице и к великим княжнам: Марии, Ольге и Александре Николаевнам.
Кроме того, мы были приглашаемы в Александровский дворец (государь Николай Павлович не жаловал большого (Екатерининского) дворца в Царском Селе и никогда в нем не жил) на танцевальные вечера и спектакли. Выбирали для этого преимущественно тех, которые были покрасивее и лучше танцевали. Впрочем, и кроме Двора, в обыкновенном дамском обществе лицеисты отличались любезностью, ловкостью, и на Царскосельских балах были желанные кавалеры.
С 1832 же года, разрешены были отпуска в Петербург, на большие, т. е. длинные праздники: в Рождество, на Пасху и на время летних каникул, чего прежде не было, и вот почему Пушкин, говоря о лицее, выразился: "Отечество нам Царское Село". Для этих отпусков изданы были "особые правила", по которым в театре дозволялось быть только в ложе, но отнюдь не в креслах или в партере, а посещать балы Дворянского собрания и маскарады строго воспрещалось.
Вспоминая наш лицей, я должен сказать, что дух заведения был превосходный: старинные предания поддерживались прежними выпускниками, которые приезжали не только из Петербурга, но и из дальних мест, чтобы навестить нас.
Я помню, например, как В. Д. Вольховский (1-го выпуска), который был начальником штаба на Кавказе, по приезде в Петербург, первым делом счел заглянуть в родной лицей.
Мы работали, учились и читали много: из 25-ти воспитанников нашего курса больше половины в последние два года вставали в 3 часа утра и занимались каждый за своей конторкой тем, в чем чувствовал себя слабее. Обыкновенно же мы читали в эти часы известных авторов по любимым предметам, а также занимались составлением записок или сочинений на заданные темы. Я, например, предпочитал книги по части политической экономии, финансов, статистики и философии.
Любимыми авторами моими были: Адам Смит, Ж. Б. Сей, Шторх и Сисмонди, а из философов читал я Теннемана, Энгеля и Гарве. Кроме того я занимался, по лекциям И. П. Шульгина, составлением записок из статистики, общей и русского государства. Начальство не запрещало этих ранних занятий и отпускало для них зимой казённые свечи.
У нас была также своя литература: альманахи и журналы. Так, я с Ханыковым издавал журнал под названием "Сын Лицея". Это тот Яков Владимирович Ханыков, который потом сделался известным, как правитель канцелярии рижского генерал-губернатора Головина и первый секретарь Русского географического общества, учреждённого в январе 1850 года. Он впоследствии был оренбургским губернатором и умер в сумасшествии.
Наконец наступил день нашего выпуска из лицея - 13-го июня 1835 года. Когда окончился последний выпускной экзамен из статистики, при профессоре И. П. Шульгине (до того времени последний экзамен назначался обыкновенно из опытной физики, как наиболее интересный для публики), мы пропели, может быть в последний раз, умилительную "Прощальную песнь" первых воспитанников Царскосельского лицея 1817 года (слова барона Дельвига, музыка Теппера).
Раздались, громко пропетые и сквозь слезы, прослушанные заключительные слова кантаты: "Прощайтесь, прощайтесь, обниметесь в последний раз".
Исполнив это приглашение "по завету праотцов лицея" и по собственному чувству, наполнявшему наши юные сердца, мы поднялись в дортуары, где ожидали нас петербургские портные и, нарядившись во фраки, отправились in corpore (в полном составе) к почтенному нашему директору, Ф. Г. Гольтгоеру, благодарить, в его лице, все лицейское начальство и наставников, за полученное воспитание, как учил нас великий поэт-лицеист:
Наставникам, хранившим юность нашу
Не помня зла, за благо воздадим.
Затем сошлись мы к обеду в ресторан Друммеля и расстались навсегда, так как, потом, уже не могли собраться в полном комплекте.
Из моих 24 лицейских товарищей-однокурсников осталось теперь (т. е. в ноябре 1885 года) в живых только 8:
- В. И. Александров (бывший, еще недавно, в 1880 году, Алексинским уездным предводителем дворянства);
- А. И. Колемин (действительный статский советник, бывший когда-то богатым откупщиком);
- Н. И. Бухарин (гофмейстер, бывший прежде генеральным консулом в Марселе, а потом градоначальником в Одессе);
- А. П. Озеров (обер-гофмейстер, бывший когда-то советником посольства в Константинополе и потом посланником Швейцарии);
- С. А. Костливцев (тайный советник, ездивший в Америку для переговоров о продаже наших северо-американских колоний);
- Лаксман (вечный консул в Лиссабоне) и
- Баранов (граф Александр Трофимович, полковник в отставке).
Переда выпуском спрошены мы были, от конференции лицея, кто куда желает поступить на службу, и я, в этом случае, последовал совету Деларю, известного поэта и бывшего лицеиста V-го курса, который, служа сам в канцелярии военного министерства, приглашал нас туда же.
Его я, впрочем, уже там не застал, так как он, незадолго перед тем, был уволен, по жалобе митрополита Серафима, за перевод стихотворения Виктора Гюго "Красавица", помещенный в декабрьской книжке "Библиотеки для чтения" за 1834 год.
Стихотворение это состоит, всего, из двух куплетов. Второй из них, возмутивший наиболее митрополита, передан в следующих стихах:
"И если б Богом был - селеньями святыми,
Клянусь, - я отдал бы прохладу райских струй
И сонмы ангелов, с их песнями живыми,
Гармонию миров и власть мою над ними
За твой единый поцелуй".
Здесь я должен заметить, что прежде считалось предосудительным (mouvais genre) для порядочного и благовоспитанного молодого человека служить в военном и морском министерствах или в Сенате и Синоде. Но ко времени нашего выпуска, обстоятельства, а с ними и личный состав канцелярии военного министерства изменились к "лучшему", и я решился поступить в нее, как ни отговаривали меня от этого товарищи.
Впрочем, вскоре после меня, военное и морское министерства наполнились лицеистами, и некоторые из них сделали там хорошую карьеру, как, например, А. Н. Кирилин (?), М. Х. Рейтерн, А. В. Головнин, В. А. Цеэ, князь H. М. Голицын, граф Д. А. Толстой и А. Д. Комовский (последний был еще при князе Меншикове управляющим военно-походной по флоту канцелярией, находился при нем в Севастополе и с этой должности назначен был сенатором.
Прочие же (кроме Кирилина) появились уже при великом князе Константине Николаевиче, когда всё морское министерство наполнилось лицеистами и правоведами. Из последних, в 1865 году были князь Д. А. Оболенский, - директором и Д. Н. Набоков, - вице-директором комиссариатского департамента морского министерства: первый в чине статского, а второй в чине надворного советника.).
После выпуска, надо было еще ожидать "акта и утверждения в чинах", которое и последовало 31-го октября 1835 года, и я, тогда же, получил чин титулярного советника, но почему-то (теперь не помню) поступил на действительную службу месяцем позже.
Этот пятимесячный промежуток времени, от выпуска из лицея до поступления на службу, оставил во мне самые грустные воспоминания: тут я в первый раз познакомился с нуждой и не знал, куда голову приклонить.
Семейство Врангеля оставалось еще в Царском Селе, а в Петербурге у меня не было знакомств и близких родных; о развлечениях же и удовольствиях молодости нечего было и думать, потому что на это нужны деньги, а у меня их не было.
Кроме прогулок в ялике по Фонтанке, да пешком в Летнем саду я ничего не мог себе позволить.
Иногда, впрочем, по воскресеньям я ходил обедать к Виссариону Савичу Комарову, который занимал должность начальника счётного отделения в инженерном департаменте и пользовался казенной квартирой в Инженерном замке.
Он был братом, мужа моей сестры, Елены Александровны, и отцом многочисленного семейства. Из сыновей его вышли три известных генерала на Кавказе: один, Дмитрий, был начальником дивизии и не очень давно умер от ран, полученных во время последней войны с Турцией; другой, Константин, теперь комендантом в Ивангородской крепости, а третий (собственно говоря старший, Александр, начальник Закаспийской области. Одержанная последним победа над афганцами 18-го марта 1885 года сделала имя его известными не только в России, но и во всей Европе).
Еще, навещал я иногда, полковника Геллера, квартировавшего в здании Главного штаба по должности начальника топографического депо; жена его, урожденная Майдель, была сестрой мужа моей несчастной сестры Натальи, умершей в сумасшествии.
Наконец, я сошелся с бывшими лицеистом, вышедшим три года прежде меня, А. П. Философовым, и мы поселились с ним в доме Македонского. Квартира была на дворе и состояла из двух комнат, с кухней и передней; платили мы в месяц за нее 45 руб. ассигнациями или 12 руб. серебром (считая по тогдашнему ходячему курсу целковый в 3 руб. 75 коп. ассигнациями).
Как теперь помню, у Философова был крепостной человек, старик Евстигней, который служил нам за лакея и повара. Обед обходился нам трем в 30 коп. серебром и состоял из супа или щей и куска говядины, которая вынималась оттуда и без всякой приправы, кроме хрена или горчицы, представляла собою второе блюдо, а третьим были ягоды, летом, и стакан молока зимой.
Весь месячный приход мой составляло "лицейское жалованье", которое давалось нам до поступления на штатное место. Я, по чину титулярного советника, получал 65 руб. ассигнациями, и этого было мне достаточно на все текущее расходы, еще оставалось, к концу месяца, несколько рублей, на которые я позволял себе пойти в Александринский театр, тогда единственный (кроме Михайловского), на котором давались русские представления: драматические, оперные и балет.
Продолжение следует