Начало лета на Мархе было робким.
Лиственницы только начали открывать свои иголки — нежные, светло-зелёные, ещё не огрубевшие. Снег сошёл, обнажив землю — чёрную, влажную, пахнущую весной. Мох расстилался пышным ковром, жёлтый и мягкий, словно приглашал лечь и не вставать. Было тепло, но не по-летнему — мы всё ещё ходили в курточках, и по утрам от дыхания шёл лёгкий пар.
Мне было шесть лет. Может, чуть меньше.
Утром я вышел на прогулку, как обычно. Прошёл по деревянной тропинке за угол дома и встретил Ульянку. Она сидела на качелях — самодельных, из досок и верёвки — и смотрела в тайгу. Маленькая, годика на полтора младше меня. Жила она в том же доме, по диагонали от нас. Семью их звали «Слоны». Почему — не знаю. Я тогда думал, что это фамилия такая.
— Привет, — сказал я. — Хочешь погулять по лесу?
Ульянка посмотрела на меня:
— Хочу. Но мне нельзя. Родители не разрешают.
— Пошли со мной, — позвал я. — Рядышком, чтоб дома было видно.
Она помолчала, потом кивнула:
— Ну пошли. Только недолго.
Мы вошли в тайгу.
Тропинка была натоптанная — узкая, петляющая между лиственниц и кустов. По ней ходили грибники и охотники, и земля была утрамбована годами. Вокруг суетились маленькие птички — юркие, чирикающие, они кружили над нами, перелетали с ветки на ветку. Ульянка шла за мной, тихая, послушная.
Мы вышли на полянку. Там лежало поваленное дерево — сухое, покрытое мхом. Мы присели на него, чтобы отдохнуть. И тут я увидел кучу.
Огромная. Метра два высотой. Поваленные деревья, ветки, хворост — всё сложено в одну кучу. Когда-то, давным-давно, эту поляну чистили, и всё лишнее собрали сюда. Теперь это была гора сухостоя, готового вспыхнуть от одной искры.
И мне пришла в голову прекрасная мысль.
— Ульянка, — сказал я. — А давай костёр разожжём? Посидим, посмотрим.
Она неуверенно посмотрела на меня:
— Ну давай.
Я достал из кармана коробок спичек. Он всегда был у меня — дежурный, на всякий случай. Чиркнул. Огонёк вспыхнул ярко. Я поднёс его к тонким веткам у основания кучи.
Пламя вспыхнуло жадно.
Сухие ветки загорелись мгновенно. Огонь полез вверх, цепляясь за каждую палку, каждую щепку. Через минуту горела уже половина кучи. Ещё через минуту — вся. Пламя взметнулось высоко — метра на три, на четыре. Жар ударил в лицо, и мы отпрянули.
— Ой, — тихо сказала Ульянка.
Я молчал. Смотрел на огонь и понимал: это плохо. Очень плохо.
Дым повалил столбом — чёрный, густой. Он поднимался вверх, и его было видно, наверное, за километр.
Минут через пять весь посёлок бежал к нам.
С вёдрами. С лопатами. С криками и матом. Люди были напуганы — по-настоящему. Женщины охали, мужики кричали друг на друга, передавали вёдра, заливали огонь. Кто-то бил пламя лопатой, кто-то засыпал землёй. Дым ел глаза, и все кашляли.
А я стоял в стороне, как парализованный.
И вдруг меня схватил Михалыч.
Сосед по дому. Старик, седой, жилистый. Он схватил меня за руку, рывком стянул штаны и начал бить. Хлестать по голому заду. Бил так, будто единственное его желание — забить меня до смерти.
Я орал. Плакал. Но больно мне было не от ударов. А от стыда. От того, что я стою с голым задом перед Ульянкой, перед всем посёлком, и беспомощно реву.
Подбежала мама.
Она выхватила меня из рук Михалыча, закрыла своим телом и понесла домой. Я уткнулся ей в плечо и рыдал — не переставая, захлёбываясь слезами.
Дома она пыталась меня успокоить. Долго. Но я только заикался и трясся. Всё тело дрожало, и я не мог остановиться. Мама тоже плакала — я видел. Она была испугана. Может, больше, чем я.
Я стоял у стены, как парализованный, и не мог сделать ни шагу. Просто стоял и смотрел в одну точку.
Только к вечеру мама уложила меня спать.
Пришёл отец. Узнал всё. Посмотрел на меня долгим взглядом, ничего не сказал и ушёл.
Я не знаю, что он делал. Но на следующий день Михалыч с женой Лидией Ивановной позвали меня к себе на крыльцо. У них там была импровизированная беседка — доски, скамейка, стол. Они напоили меня чаем с конфетами и долго разговаривали. Рассказывали всякие смешные небылицы про охоту, про зверей, про то, как сами были маленькими. Михалыч даже улыбался.
Я сидел, пил чай и слушал. И понимал: обида прошла. Он был прав. Я чуть весь посёлок не спалил дотла. А он меня остановил. Как мог.
Вечером я вернулся домой. Мама встретила меня у дверей:
— Ну как?
— Нормально, — сказал я.
Она обняла меня и вздохнула с облегчением.
А я пошёл в свою комнату, лёг на кровать и смотрел в потолок. За окном тайга темнела. Лиственницы шумели. И где-то там, на поляне, лежала чёрная, обугленная куча — память о том дне, когда я чуть не стал поджигателем.
Много лет спустя я узнал, что пожары в тайге — это страшно. Что огонь может пойти по сухому мху за считанные минуты и сжечь всё вокруг. Что люди той весной были не просто напуганы — они были в ужасе. И что Михалыч бил меня не от злости. А от страха. От того, что мог потерять и дом, и посёлок, и всё, что у него было. Я его понял. И простил. Давным-давно.