Часть вторая
Начало тут
Рассевшись за длинные столы, ребята обедали. Алёша Вяткин, обычно обладающий отменным аппетитом, к своей порции не притронулся. Геннадий Иванович подошёл к спокойно уплетающему обед Витьке, поставил перед ним пластиковый стаканчик с таблетками. Тот без вопросов опрокинул их себе в рот, запил компотом, открыл рот перед воспитателем, пошевелил языком.
– Слышь, Рыжий, – Пашка толкнул Витьку локтем, – ты бы не жрал эти колёса. Совсем примороженный стал после больнички. Они тебя ими пичкают, чтобы мозги атрофировались.
– Скорей бы они астрофи… – ответил Витька, не смог выговорить трудное слово, – хорошие таблетки.
– Хорошо же они тебе башку прочистили, – вздохнул Ястреб.
– Когда я ем… – зарычал Геннадий Иванович.
– Я глух и нем! – подхватил хор голосов.
Он смотрел на спины сидящих на скамьях мальчишек, слушал, как стучат алюминиевые ложки о тарелки. Вспомнил, как после инцидента в кабинете психолога Витю Сажина увезли чуть ли не в смирительной рубашке к психиатрам, а покалеченная психолог Катька пыталась лицо сохранить. Твердила, что в порядке всё было, и что Сажин – адекватный молодой человек. Что тогда на него нашло, он и сам не помнит, или говорить не хочет. Сидел у психолога, мирно беседовали о планах на будущее, и тут он карандаш тонко оточенный схватил из стаканчика и в лежащую на столе руку Катерины Никитичны воткнул, да так, что карандаш насквозь ладонь проткнул и на столе отметину оставил.
Беседы такие, конечно – дело конфиденциальное, но запись разговора всё же ведётся, да и камера в кабинете стоит. Сейчас вообще много камер понавешали. Ну, это понятно, контингент тут такой – неблагополучный. А Сажин – типичный представитель заведения.
Мать с батей у него колдыряли – этим никого не удивишь, тут каждый второй с такой историей. То, что они, бухие, дом сожгли – тоже не новость. Витька проснулся среди ночи – дымина вокруг, кричащую сестру из кроватки схватил, в окно выскочил. А потом дом пылающий оббежал да собаку с цепи спустил, иначе сгорела бы псина. И притулился на соседской лавочке, на пламя смотрел, сестрёнку укачивал, собачку поглаживал. Младенца какие-то родственники забрали, а Витька не нужен никому стал. Он и до этого нахрен никому нужен не был, сам себе предоставлен. И ведь все знали – и опека, и соседи, что дети грязные, голодные, что Витька в душе пацан глуповатый, но добродушный, у соседей подворовывает, что козу соседскую, на лугу привязанною, тайком доит, чтобы сестру напоить.
Он, пожалуй, один из немногих, кому в интернате нравилось. Тепло, спокойно, сыто, ни забот, ни хлопот. А тут – бац, и карандаш этот с ровного места с криками:
– Вот тебе, новенькая, получай! Только отстань от меня!
И ведь Катька, дура, выхлопотала его назад с лечения вернуть, под свою ответственность. А кто теперь с ним мается и следит, чтобы он терапию свою не прерывал? Остался бы в психушке, сделали бы лоботомию, или как та её, как в старину, сидел бы сейчас Витька довольный в одному ему веданном мире, в окошко бы смотрел, да слюни пускал…
* * *
Алёша Ватрушка спал беспокойно. Плакал, засыпал, просыпался снова. Смотрел по сторонам, в большие окна помещения тускло светила луна. Вокруг стояли койки, на которых спали мальчики. Тишина ночи нарушалась лишь мирным сопением, и Алёша боялся пошевелиться, потому что кровать ему досталась скрипучая, и он не хотел никого будить. Он уже понял и даже отчасти принял, что оставшиеся до совершеннолетия четыре года ему придётся провести здесь. А потом он вернётся в небольшую квартиру, где они жили с бабулей. Ему стало очень стыдно, что когда-то он её стеснялся, и даже ненавидел за то, что у всех есть мамы, папы, а у него только старушка, у которой вечно не хватает денег, которая сама шьёт ему одежду или берёт в церкви всякое старьё. Только когда бабушка стала совсем старенькая и ей сложно стало справляться с хозяйством, Алёша понял, что она для него значит. Если раньше он стремился остаться на ночь у друзей, подольше погулять или задержаться в школе, то теперь он мчался домой. Готовил есть, читал бабушке вслух, отводил её в ванную и сидел перед приоткрытой дверью, готовый отбросить всякий стыд и в любой момент влететь и помочь ей с мытьём.
Но однажды он не уследил. Бабушка упала и сломала шейку бедра. Её увезли в больницу. Алёша ездил туда каждый день, сидел с ней, читал из засаленного молитвослова псалмы, которые она очень любила, и умолял поправиться. А потом его забрали. Пообещали, что как только бабушку выпишут, его вернут домой. В душе Алёша понимал, что этого не случится, но надеялся.
И вот теперь он лежит в казённой постели с опухшими от слёз глазами и вспоминает, как отказался примерять перешитую бабушкой старую дедову рубашку – ребята засмеют!
С одной из коек поднялся мальчик и направился к выходу, Ватрушка отчётливо видел его силуэт – это был Витя Сажин, угрюмый и неразговорчивый. Подумав, что Витя отправился в туалет, Алёша потерял было к нему интерес, но слишком уж долго он не возвращался. Да и звука сливаемой воды не было, а ночью в гулком помещении хорошо слышны любые шорохи.
Всё же скрипнув кроватью, Ватрушка встал нащупал ногами резиновые тапки, но решил, что, шлёпая ими по полу, перебудит всех, пошёл босиком. Витя был в коридоре. В конце его, у двери в туалет, мигала лампочка. Сажин водил рукой по стене, как будто клеил объявление. Даже не объявление, а что-то большое, плакат, может, какой. Стенгазету, может, меняет. Утром все проснутся, а на стене новый выпуск! Присмотревшись, Ватрушка мог поклясться, что стена пустая, но Витины движения были настолько уверенные, что Алёша подошёл ближе и встал у него за спиной. Теперь он увидел, что Витька клеил театральную афишу и, казалось, не замечал, что за его спиной кто-то есть. Закончив, он перешёл чуть дальше, и стал клеить ещё одну. Руки его были пусты, но он как будто набирал невидимым валиком клей, размазывал его по стене, затем разворачивал невидимый же рулон, приклеивал его, разглаживал руками. И на стене появлялась новая афиша. Ватрушка огляделся. Вся стена была увешана плакатами на которых были изображены старомодные картинки со сценой, на которой серая тень управляет несколькими человечками, подвешенными на ниточки.
«Кукольный театр приглашает зрителей. Завораживающее представление, от которого вы не сможете оторвать взгляд!» – гласила афиша.
Ватрушка покрылся потом, ноги его как будто приклеились к холодном полу, он попытался сглотнуть ком в горле, и, позвал тихо:
– Вить!
Сажин не отреагировал, он продолжал клеить афиши. Дойдя до конца коридора, он развернулся и направился в спальню. Двигался как будто механически, но Алёша знал, что Витьке дают успокоительное и списал всё на это. Он решил дождаться его и вместе отправиться в койки, но, когда Витя уже почти поравнялся с ним, единственная лампочка погасла, и Ватрушка, едва сдерживая крик, бросился в спальню, юркнул на своё место, кровать оглушительно скрипнула. Рядом заворочался Паша Ястребов, что-то забормотал, кажется, обещал наподдать нарушителю его сна. Алёша замер, ожидая возвращение Витьки, который как ни в чём не бывало лёг, укрылся одеялом и уснул.
Сам Ватрушка уснул под утро, а проснувшись, не обнаружил в коридоре никаких афиш. Все стены были чистые, не было ни единого намёка на то, что он видел ночью. Витька тоже вёл себя, как обычно: ел, нескладно отвечал, если к нему обращались ребята, старательно выводил уравнения в тетради по математике, не собираясь, впрочем, их решать.
Продолжение тут: