Иногда мне кажется, что счастье — это просто отсутствие повода для паники.
Полгода спустя я сидел в своей кофейне, смотрел, как за окном тают последние сугробы, и думал о том, что жизнь, кажется, наладилась. Окончательно и бесповоротно.
«Байрон-кофе» процветал. Мы расширились: арендовали соседнее помещение, пробили стену, сделали второй зал с книжными полками и мягкими креслами. Алиса придумала линейку авторских десертов — её «Штрудель по-нижегородски» даже в инстаграме у блогеров засветился. Байрон официально числился талисманом, имел именную миску и любил позировать для фото с посетителями.
Я окончательно ушёл из рекламы. И не жалел ни дня. Оказалось, что варить кофе и болтать с людьми — это именно то, чем я должен был заниматься всю жизнь. Параллельно вёл соцсети кофейни, и они выстрелили так, что рекламодатели сами начали к нам стучаться.
Алиса... С Алисой было всё настолько хорошо, что иногда я просыпался ночью и просто смотрел, как она спит. Боялся, что это сон. Что однажды открою глаза — и никого не будет.
— Ты чего не спишь? — спросила она однажды, застав меня за этим занятием.
— Любуюсь, — ответил я честно.
— Дурак, — улыбнулась она и снова провалилась в сон.
Вот так и жили.
В тот день ничего не предвещало беды. Светило солнце, по улице бежали ручьи, в кофейне играл джаз. Я как раз протирал стойку, когда дверь открылась и вошла она.
Высокая, стильная, с идеальным макияжем и дорогой сумкой. Лет сорок пять, ухоженная, с лёгким налётом той самоуверенности, которая бывает у женщин, привыкших получать своё.
— Добрый день, — сказала она, оглядывая зал. — У вас уютно.
— Спасибо, — ответил я. — Что будете заказывать?
— Кофе. Просто американо. И, если можно, поговорить с вами. Вы ведь Дима?
Я насторожился. Слишком много незнакомцев в последнее время приходило с разговорами.
— Допустим. А вы?
— Я Катерина. Мать Алисы.
У меня внутри всё оборвалось.
— Простите? — переспросил я. — Мать? Но у Алисы мама в Нижнем, мы с ней...
— Общаетесь по видеосвязи, я знаю. — Женщина усмехнулась. — Это не мать. Это тётя. Родная сестра моей покойной сестры. Она растила Алису после того, как я... уехала.
Я стоял, оглушённый. Из подсобки вышла Алиса с коробкой свежих круассанов. Увидела женщину — и замерла. Коробка выпала из рук, круассаны рассыпались по полу.
— Мама, — выдохнула она.
Байрон, почуяв неладное, глухо зарычал.
— Здравствуй, дочка, — сказала Катерина. Голос у неё был спокойный, даже ласковый. — Не ждала?
Алиса побелела так, что я испугался — упадёт в обморок. Я подскочил к ней, поддержал за локоть.
— Ты... ты зачем приехала? — выдавила она.
— По делам. В Москву. И заодно решила посмотреть, как ты тут устроилась. — Катерина обвела взглядом кофейню. — Неплохо. Даже лучше, чем я думала.
— Уходи, — тихо сказала Алиса. — Уходи сейчас же.
— Дочка, не надо так. Я же мать. Я имею право...
— Ты не имеешь права! — вдруг закричала Алиса. — Ты двадцать лет не имела права! Ты бросила меня, когда мне было пять лет! Ты уехала с каким-то мужиком в Германию и даже не звонила! Тётя Катя растила меня, кормила, одевала, в институт устраивала! А ты... где ты была всё это время?
Катерина поморщилась, будто от зубной боли.
— Я была... занята. У меня была своя жизнь. Но теперь я вернулась. И хочу наладить отношения.
— Наладить? — Алиса засмеялась, но смех вышел истеричным. — Ты хоть знаешь, сколько раз я плакала по ночам, когда в школе все дразнили, что у меня нет матери? Ты знаешь, как я хотела, чтобы ты приехала на выпускной? Ты знаешь, что тётя Катя чуть не умерла, когда у неё обнаружили рак, а я одна за ней ухаживала, потому что ты даже не отвечала на письма?!
Я слушал и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Алиса никогда не рассказывала мне этого. Никогда.
— Я знаю, — тихо сказала Катерина. — И мне очень жаль. Я была дрянью. Молодой, глупой, эгоистичной. Но люди меняются.
— Люди не меняются, — отрезала Алиса. — Уходи. Пожалуйста.
— Не уйду, — Катерина вдруг села за ближайший столик. — Я приехала не просто так. Я приехала сказать тебе кое-что важное. И сказать при нём. — Она кивнула на меня. — Пусть знает, с кем связался.
— Что ещё? — устало спросила Алиса.
— То, что твой бизнес, эта кофейня... она скоро перестанет быть твоей.
Я напрягся.
— В смысле?
— В прямом, — Катерина достала из сумки папку с бумагами. — Когда я уезжала, моя сестра, твоя тётя, взяла с меня расписку. Что я отказываюсь от всех прав на тебя и на наследство от бабушки. А бабушка, между прочим, оставила тебе квартиру. В центре Нижнего. Дом, где вы жили с тётей.
— Квартиру? — Алиса побледнела ещё сильнее. — Какую квартиру? Тётя Катя ничего не говорила...
— Не говорила, потому что я запретила, — перебила Катерина. — Я подкупила нотариуса, я сделала так, что квартира отошла мне. По фиктивной доверенности. Тётя Катя ничего не знала. А сейчас я решила, что пора всё вернуть. Но не просто так.
— Чего ты хочешь? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает злость.
— Хочу, чтобы моя дочь меня простила. Чтобы мы стали семьёй. А взамен... — она сделала паузу. — Взамен я подарю ей эту квартиру. Она стоит около двенадцати миллионов. Продадите — закроете все долги, расширитесь, заживёте припеваючи.
— Ты блефуешь, — сказал я. — Ты не можешь просто так взять и...
— Могу, — перебила Катерина. — У меня все документы. И я готова их порвать. При одном условии.
— Каком? — глухо спросила Алиса.
— Ты приедешь ко мне в гости. В Германию. Поживёшь месяц. Мы попробуем стать матерью и дочерью. Если не получится — я уйду навсегда, а квартиру ты получишь всё равно. Как компенсация за моё отсутствие.
Алиса молчала. Смотрела на мать так, будто видит призрака.
— А если я откажусь? — спросила она наконец.
— Тогда квартира останется у меня. Продам, деньги потрачу на себя. А ты будешь дальше вкалывать в этой кофейне, мечтая о лучшей жизни.
Я шагнул вперёд.
— Послушайте, Катерина... как вас там. Это шантаж. Чистой воды шантаж. Вы не имеете права...
— Имею, — она поднялась. — Я имею право предлагать своей дочери сделку. А она имеет право отказываться. Выбор за ней.
Она положила на стол визитку.
— Я остановилась в «Метрополе». Номер люкс. Подумай, дочка. Время есть до пятницы. Если согласна — приходи, поговорим. Если нет — что ж, я хотя бы попыталась.
Она вышла, оставив после себя запах дорогих духов и гробовую тишину.
Алиса рухнула на стул. Я присел рядом, обнял её. Она дрожала, как в лихорадке.
— Дима, — прошептала она. — Что мне делать?
— Не знаю, — честно ответил я. — Но мы придумаем. Вместе.
Байрон подошёл и положил голову ей на колени. За окном светило солнце, но в душе у нас начиналась самая настоящая зима.
Три дня мы прожили как в тумане. Кофейня работала, посетители пили кофе, смеялись, фоткались с Байроном, а мы с Алисой ходили как зомби, перебрасываясь короткими фразами.
— Ты спишь?
— Нет.
— Я тоже.
Алиса почти не ела. Похудела ещё больше, под глазами залегли тени. Я боялся оставлять её одну.
Вечером среды она сидела за столиком у окна и смотрела на улицу. Я подошёл, сел напротив.
— Расскажи мне, — попросил я. — Всё. С самого начала.
Она долго молчала. Потом заговорила — тихо, отрывисто, будто вытаскивала из себя занозы.
— Мне было пять. Мама работала, точнее, она всегда говорила, что работает. А на самом деле... она гуляла. Постоянно. Мужики, вечеринки, какие-то тусовки. Отец ушёл, когда мне и года не было. Я его вообще не помню. А мать... она меня то любила безумно, то забывала кормить. Тётя Катя — она её младшая сестра — приезжала и забирала меня к себе, потому что мать могла уехать на неделю и не позвонить.
— Господи, Алис...
— А потом она встретила какого-то немца. Влюбилась. И уехала с ним. Просто собрала чемодан и уехала. Мне сказала: «Я вернусь, малыш, подожди». Я ждала. Каждый день смотрела в окно. Два года. А потом тётя Катя сказала правду: она не вернётся. У неё там новая семья. И я ей не нужна.
Я сжал её руку. Она не отнимала.
— Тётя Катя вырастила меня. Работала на двух работах, чтобы у меня всё было. Я поступила в университет, переехала в Москву, открыла кофейню. А тётя Катя болела. Рак. Мы думали, что выкарабкались. А полгода назад... — голос её дрогнул. — Полгода назад рецидив. Она в больнице, Дима. Ей нужны деньги на лечение. Дорогое, за границей. Я копила, но это капля в море. И тут появляется мать с этой квартирой... Понимаешь? Она знала, что тётя Катя больна. Знала и молчала. А теперь предлагает сделку.
— Так вот зачем ей это, — медленно произнёс я. — Она знает, что тебе нужны деньги на лечение.
— Да. Она всегда была такой. Рассчитывает всё наперёд. Она знает, что я пойду на что угодно ради тёти Кати.
— И ты пойдёшь? К ней в Германию?
Алиса подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.
— А что мне делать? Тётя Катя — всё, что у меня было. Все эти годы. Если я её потеряю... я не переживу.
— Ты не потеряешь, — твёрдо сказал я. — Мы её вытащим. Даже без твоей матери.
— Дима, там нужны огромные деньги. Почти три миллиона на курс. У нас столько нет. Даже если продать кофейню...
— Не продадим, — перебил я. — Мы что-нибудь придумаем. Слышишь? Мы.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты правда готов в это влезть? Это не твоя семья, не твои проблемы...
— Заткнись, — я притянул её к себе. — Ты — моя семья. Значит, всё твоё — моё. И тётя Катя — моя семья. Мы справимся.
Алиса разрыдалась — громко, навзрыд, впервые за эти дни. Байрон подбежал, заскулил, пытаясь лизнуть её в мокрую щёку. Я держал их обоих и думал: как же так? Только всё наладилось — и снова беда.
Но отступать было некуда.
Утром четверга я позвонил Катерине.
— Это Дима. Нам надо встретиться. Без Алисы.
— О, — в её голосе послышалось удивление. — Интересно. Зачем?
— Поговорить. Как взрослые люди. Вы в «Метрополе»?
— Да. Жду в лобби в четыре.
Ровно в четыре я вошёл в шикарный холл гостиницы. Катерина сидела в кресле с чашкой чая, элегантная, как с обложки.
— Дима, — она указала на соседнее кресло. — Присаживайтесь. Удивили вы меня. Думала, Алиса придёт или никто.
— Алиса не придёт, — сказал я, садясь. — Пока не придёт. Я хочу понять, что вам на самом деле нужно.
— Я же сказала: хочу наладить отношения с дочерью.
— Врёте, — спокойно ответил я. — Если бы хотели наладить, приехали бы раньше. Позвонили бы. Написали бы. А вы приехали с шантажом именно сейчас, когда тётя Катя заболела. Это не случайность.
Катерина помрачнела.
— Вы слишком много на себя берёте, молодой человек.
— Нет. Я просто умею считать. У вас там, в Германии, что-то случилось? Муж бросил? Деньги закончились? Или совесть замучила?
Она долго молчала. Потом усмехнулась — горько, по-настоящему.
— Умный, — сказала она. — Жалко, что Алиса не в меня пошла. Я бы такая умная была в её возрасте — горы свернула бы.
— Так что случилось?
Катерина отставила чашку. Посмотрела мне в глаза.
— Муж умер полгода назад. От инсульта. В одночасье. И всё, что я имела — дом, машину, счета, — всё оказалось записано на его детей от первого брака. Они меня вышвырнули. Как собаку. Я осталась ни с чем.
— И вы вспомнили про дочь, — закончил я.
— Да. И про квартиру, которую когда-то украла. Хотя, знаете, я тогда не считала это воровством. Я думала, имею право. Сестра растила мою дочь — ну и пусть, я же дала ей жизнь. А квартира... она должна была достаться мне.
— Не должна была.
— Теперь понимаю. Поздно. — Она вздохнула. — Я старая, больная и одинокая женщина, Дима. У меня никого нет. Кроме дочери, которую я бросила. Я не заслуживаю прощения. Но я хочу его получить. Очень хочу.
— Даже ценой шантажа?
— А как ещё? — она подняла на меня глаза. — Если я приду просто так, скажу «прости», она пошлёт меня. И правильно сделает. А так у неё есть выбор. Она может меня ненавидеть, но хотя бы выслушает. Месяц в Германии — это шанс. Для нас обеих.
Я смотрел на неё и не знал, что чувствовать. Ненависть? Жалость? Понимание?
— А если она не захочет? Если откажется от квартиры?
— Значит, судьба, — пожала плечами Катерина. — Продам квартиру. Получу деньги. Доживу как-нибудь. А ей... ей передайте, что я её люблю. Всегда любила. Просто не умела показывать.
Она достала платок, промокнула глаза.
— Вы ей скажете? Про наш разговор?
— Скажу, — ответил я. — Но решать будет она. И знаете что, Катерина? Я буду рядом. Что бы она ни решила.
— Счастливая она, — тихо сказала Катерина. — Что есть такой человек. Я бы хотела... да ладно, что уж теперь.
Я встал.
— Я передам. И если она согласится... если поедет... вы её не обижайте. Потому что я найду вас где угодно. Даже в Германии.
Катерина усмехнулась сквозь слёзы.
— Верю. Иди, Дима. Спасибо, что пришёл.
Вечером того же дня я всё рассказал Алисе. Она слушала молча, не перебивая. А когда я закончил, долго смотрела в окно.
— Бедная, — сказала она наконец.
— Кто?
— Она. Мать. Остаться одной в чужой стране, без денег, без поддержки... я бы не выжила.
— Ты серьёзно? После всего, что она сделала?
Алиса повернулась ко мне. В глазах её была такая глубина, что я проваливался.
— Понимаешь, Дима, я всё это время думала, что ненавижу её. Что она чудовище. А сейчас... сейчас я вижу просто несчастную женщину. Которая наделала ошибок. Много ошибок. И теперь расплачивается.
— И что? Ты поедешь?
— Я не знаю, — она вздохнула. — Часть меня кричит: пошли её подальше, мы сами справимся. А другая часть... другая часть хочет узнать её. Хочет понять, почему она такая. И может быть... может быть, простить.
— А тётя Катя?
— Я ей позвонила сегодня. Спросила совета. Знаешь, что она сказала?
— Что?
— Она сказала: «Дочка, простить — это не значит забыть. Это значит отпустить. Если ты готова отпустить свою боль — поезжай. А если нет — не надо. Квартира не стоит твоего покоя».
Я молчал. Мудрая женщина эта тётя Катя.
— И что ты решила?
Алиса подошла ко мне вплотную. Положила руки мне на грудь.
— Я поеду, — сказала она. — Но только если ты поедешь со мной.
— Что?
— Ты, я и Байрон. В Германию. На месяц. Представляешь, какое приключение? Я покажу тебе Берлин, Мюнхен, замки Баварии. Мы будем есть колбаски и пить немецкое пиво. А по вечерам — ужинать с моей матерью и пытаться не поубивать друг друга.
Я смотрел на неё и не верил своим ушам.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Я не поеду одна. Без тебя — не поеду. Ты мой якорь, Дима. Ты держишь меня, чтобы я не улетела. Если ты рядом — я справлюсь с чем угодно. Даже с мамой.
— А кофейня?
— А кофейню присмотрит Света. Она уже полгода просится в управляющие. Пора дать шанс.
Я обнял её. Крепко-крепко. Байрон, поняв, что происходит что-то важное, запрыгал вокруг, пытаясь влезть в объятия.
— Значит, Германия? — переспросил я.
— Германия, — подтвердила она. — Апрель, цветущие сады, старые замки и моя сумасшедшая мать. Ну как, не передумал ещё со мной связываться?
— Ни за что, — ответил я.
На следующее утро Алиса позвонила матери.
— Я согласна, — сказала она. — Мы приедем. Я и Дима. И собака. Если ты не против собак.
В трубке повисла пауза. А потом Катерина — впервые — заплакала. По-настоящему, по-живому.
— Спасибо, — выдавила она. — Спасибо, дочка. Я... я не подведу. Обещаю.
— Посмотрим, — ответила Алиса. — Посмотрим.
Аэропорт Шереметьево гудел, как встревоженный улей. Мы стояли на регистрации с огромным чемоданом, переноской, в которой возмущённо сопел Байрон, и кучей ручной клади.
— Никогда не летал с собакой, — признался я. — Это сложно?
— Это приключение, — улыбнулась Алиса. Она выглядела посвежевшей, отдохнувшей, будто сбросила груз, который тащила годами. — Байрон, не дыши так громко, все подумают, что мы везём бомбу.
Пёс в ответ обиженно тявкнул.
Мы прошли контроль, погрузились в самолёт. Алиса сидела у окна, я рядом. Байрон успокоился и дремал в переноске под креслом.
— Страшно? — спросил я.
— Немного, — призналась она. — А ты чего боишься?
— Что вы обе сговоритесь и будете меня травить.
Она рассмеялась. Звонко, легко.
— Не дождёшься. Ты теперь наш. Навсегда.
Самолёт вырулил на взлётную полосу, взревел двигателями и оторвался от земли. Москва осталась внизу — серая, весенняя, с лужами и почерневшим снегом на обочинах.
— Смотри, — Алиса показала в иллюминатор. — Облака. Как снег, только пушистый.
— Ты знаешь, — сказал я. — А ведь всё началось со снега.
— Знаю. И знаешь что? Я благодарна тому снегу. Каждой снежинке. Даже той, которая уронила твою шапку в лужу.
— Я тоже, — ответил я. — Хотя шапку было жалко.
Она засмеялась и поцеловала меня.
Самолёт летел в Германию. В неизвестность. В новую главу нашей сумасшедшей, неправильной, но такой живой истории.
Байрон во сне дёргал лапами — наверное, снилась косточка.
А облака за окном были белыми-белыми. Как тот самый снег, который свалился нам на голову и навсегда изменил жизнь.
Мы приземлились в Берлине в шесть вечера по местному времени. Катерина ждала в зоне прилёта с табличкой «Willkommen, Kinder!» и огромным букетом цветов.
Увидев нас, она всплеснула руками.
— Боже мой, какие вы... — она запнулась, подбирая слово. — Красивые. Оба. И собака какая! Настоящий немец! Байрон — это же немецкий поэт, да? Умница, умница!
Байрон, польщённый таким приёмом, вильнул хвостом и позволил себя погладить.
Алиса стояла напряжённая, как струна. Я взял её за руку.
— Мам, — сказала она. И запнулась.
Катерина шагнула вперёд, остановилась в полуметре.
— Можно? — спросила она тихо. — Можно я тебя обниму?
Алиса кивнула. И они обнялись — две женщины, мать и дочь, потерявшие друг друга на двадцать лет.
Я стоял рядом и чувствовал, что присутствую при чём-то очень важном. При рождении чуда.
Потом мы ехали в машине по вечернему Берлину. Катерина рассказывала про город, про свою квартиру в районе Шарлоттенбург, про то, какие тут вкусные булочки с корицей. Алиса слушала, иногда вставляла вопросы. Я молчал и смотрел в окно.
Город был прекрасен. Старые здания, современные кварталы, река Шпрее, в которой отражались огни.
— Ну как вам? — спросила Катерина, поймав мой взгляд.
— Красиво, — ответил я. — Очень.
— Это только начало, — улыбнулась она. — Завтра поедем в Потсдам. Там такие дворцы — закачаетесь. А послезавтра — в Дрезден. Галерею покажу. А потом в Мюнхен съездим, в замки...
— Мам, — перебила Алиса. — Не надо так быстро. Мы никуда не денемся. У нас целый месяц.
Катерина осеклась. Посмотрела на дочь — и вдруг расплакалась. Прямо за рулём.
— Извините, — всхлипнула она, вытирая слёзы. — Я просто... я так долго ждала. Так долго мечтала услышать это слово.
— Какое слово? — не поняла Алиса.
— «Мам». Ты сказала «мам».
Алиса отвела глаза. Но руку на плечо матери положила.
— Ещё не привыкла, — сказала она. — Но... буду стараться.
Мы въехали во двор красивого старого дома. Катерина выключила мотор. Повернулась к нам.
— Дочка, Дима, — сказала она. — Я знаю, что не заслуживаю. Но я сделаю всё, чтобы вы были счастливы здесь. Всё. Обещаю.
— Посмотрим, — ответила Алиса. Но в голосе её уже не было прежней стали.
Мы вышли из машины. Берлин дышал весной, цветущими каштанами и свободой. Байрон радостно носился по газону, обнюхивая незнакомые кусты.
— Ну что, команда, — сказал я. — Начинаем новую главу?
— Начинаем, — ответила Алиса. И улыбнулась.
Катерина стояла рядом и смотрела на нас с таким выражением, будно боялась, что мы исчезнем, растворимся в воздухе, как сон.
— Пойдёмте в дом, — сказала она. — Я штрудель испекла. По бабушкиному рецепту. Того самого, который потом тётя Катя передала Алисе.
— По тому самому? — оживилась Алиса.
— По тому самому. Только я добавила секретный ингредиент.
— Какой?
— Любовь, — улыбнулась Катерина. — Глупо, да? Но я правда старалась.
Мы пошли в дом. За нами, громко цокая когтями по каменным ступеням, бежал Байрон.
В окнах горел тёплый свет.
Где-то далеко, в Москве, остались проблемы, долги, ссоры и сомнения. Здесь, в Берлине, начиналось что-то новое.
А завтра будет новый день. С новыми открытиями, новыми разговорами, новой жизнью.
И кто знает, что там, впереди?
Может быть, ещё не раз снег свалится нам на голову. Но теперь мы знаем главное: падать будем вместе. И вместе подниматься.
А это, пожалуй, и есть счастье.
Конец третьей части.
Читайте также: