Я проснулся от того, что Байрон дышал мне прямо в лицо. Его собачье утро начиналось в шесть утра независимо от часовых поясов, и он считал своим священным долгом разбудить всех обитателей дома.
— Байрон, отвали, — простонал я, пытаясь натянуть одеяло на голову.
Пёс обиженно тявкнул и лизнул меня в ухо. Рядом заворочалась Алиса.
— Который час?
— Ранний, — буркнул я. — Слишком ранний.
— Вставай, — она села на кровати, потянулась. В лучах утреннего солнца она была прекрасна — растрёпанная, сонная, в моей футболке. — Мама обещала настоящие немецкие булочки к завтраку. Из пекарни через дорогу.
— Твоя мама обещает много чего, — проворчал я, но встал.
Прошла неделя с нашего приезда в Берлин. Неделя, за которую случилось столько всего, что в Москве не случилось бы и за год.
Катерина оказалась... странной. Она была одновременно чужой и своей. В ней жила та же энергия, что и в Алисе, но какая-то поломанная, искажённая годами одиночества и неправильных решений. Она пыталась угодить нам во всём — и это было даже трогательно, но иногда переходило все границы.
— Дорогие, завтрак готов! — донеслось из кухни.
Мы спустились. Катерина накрыла стол с особой тщательностью. Свежие булочки, несколько видов сыра, колбаса, джем, круассаны, свежевыжатый сок и, конечно, кофе.
— Мам, это слишком, — сказала Алиса, садясь за стол. — Мы столько не съедим.
— Ничего, Байрон доест, — отмахнулась Катерина. — Ешьте, ешьте. У нас сегодня насыщенный день.
Я насторожился. Фраза «насыщенный день» в устах Катерины обычно означала, что она запланировала экскурсию в три города, два музея и прогулку на теплоходе.
— И что на повестке? — спросил я, намазывая булочку маслом.
— Сегодня мы едем в Потсдам. Сан-Суси, дворец, парки. А вечером — ужин в ресторане. Я забронировала столик.
— Звучит неплохо, — Алиса улыбнулась матери. — Только без фанатизма, ладно? Мы не туристы, мы просто пожить приехали.
— Понимаю, — кивнула Катерина. Но по глазам было видно — она уже всё распланировала до минуты.
Завтрак прервал звонок в дверь.
— Кто это? — удивилась Катерина. — Я никого не жду.
Она пошла открывать. Мы с Алисой переглянулись.
Из прихожей донеслись голоса. Мужской, с сильным акцентом, и Катеринин — взволнованный, почти испуганный.
— Что там? — Алиса встала.
— Сиди, я сам, — сказал я и вышел в коридор.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, высокий, седой, в дорогом пальто. Рядом с ним — женщина, стильная, с короткой стрижкой и цепким взглядом.
— Катерина, — говорил мужчина на смеси немецкого и английского. — Ты должна понимать. Это просто бизнес.
— Какие ещё дела? — Катерина попятилась. — У нас договорённость!
— Договорённости меняются, — Вы не выполнили условия. Теперь дом продаётся. У вас есть месяц, чтобы освободить помещение.
Я шагнул вперёд.
— Простите, что здесь происходит?
Мужчина окинул меня взглядом.
— А вы кто?
— Я друг семьи. И я спрашиваю, что здесь происходит?
— Это не ваше дело, молодой человек, — отрезала женщина.
— Моё, если это касается дома, где живут мои близкие.
В дверях появилась Алиса. Увидела незваных гостей, побледнела, но голос её звучал твёрдо:
— Я дочь Катерины. Имею право знать. Говорите.
Мужчина вздохнул.
— Хорошо. Ваша мать взяла кредит под залог этого дома. Шесть месяцев назад. Не выплатила. Банк передал долг нам. Теперь мы имеем право забрать залог. Это чисто юридически. Ничего личного.
— Сколько? — спросил я.
— Простите?
— Сколько она должна?
— Сто двадцать тысяч евро. С учётом процентов.
У меня внутри всё оборвалось. Сто двадцать тысяч. Почти двенадцать миллионов рублей.
— Это неправда, — прошептала Катерина. — Я договаривалась о реструктуризации, мне обещали...
— Обещали, но вы не принесли документы, — перебила женщина. — Извините, Катарина, но время вышло. Месяц. Ровно тридцать дней. Потом — суд и выселение.
Они ушли, оставив после себя запах дорогого парфюма и полную катастрофу.
Катерина осела на пол. Алиса бросилась к ней.
— Мама! Мама, что это значит? Ты взяла кредит? Зачем?
— Я хотела... я хотела сделать ремонт, — всхлипывала Катерина. — Думала, если дом будет красивым, ты захочешь остаться. Думала, мы будем жить здесь все вместе. А они... они обманули. Сказали, что можно платить частями, а в договоре было другое...
Я слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Опять. Опять она впуталась в авантюру. Опять создала проблемы. Только теперь эти проблемы стали и нашими.
— Вставай, — сказал я жёстко. — Хватит сидеть на полу. Надо думать, что делать.
— Дима! — одёрнула меня Алиса. — Не надо так. Она напугана.
— А я, думаешь, нет? Сто двадцать тысяч евро — это не шутки.
Катерина поднялась, вытирая слёзы.
— Я всё продам, — сказала она. — У меня есть кое-какие драгоценности, машина... это не покроет, конечно, но...
— Хватит, — перебила Алиса. — Ничего ты продавать не будешь. Мы что-нибудь придумаем.
— Мы? — я посмотрел на неё.
— Мы, — твёрдо сказала она. — Ты же сам говорил: вместе. Значит, вместе.
Байрон, чувствуя напряжение, подошёл и ткнулся носом в ногу Катерины. Она погладила его дрожащей рукой.
А я стоял и думал: ну вот, опять. Только начало налаживаться — и снова снег на голову. Когда это закончится?
Два дня мы жили как в аду. Катерина ходила сама не своя, Алиса пыталась её успокоить, а я рылся в интернете, пытаясь найти хоть какую-то информацию о кредиторах.
На третий день я нашёл кое-что интересное.
— Смотри, — сказал я, пододвигая ноутбук Алисе. — Вот фирма. Они специализируются на проблемных долгах. Скупают за бесценок у банков, а потом выбивают из должников.
— И что?
— А то, что они работают не совсем законно. Вон, смотри, несколько судебных исков от обманутых заёмщиков. И один из них выигран.
Алиса вчиталась.
— Подделка документов? — переспросила она. — Ты думаешь, они и с мамой так же?
— Не знаю. Но проверить стоит. Где договор, который она подписывала?
Через час Катерина нашла завалявшийся в ящике стола экземпляр. Мы с Алисой впились в него глазами.
— Вот, — ткнул я пальцем в строчку мелким шрифтом. — Смотри. Здесь написано, что проценты плавающие и могут быть пересмотрены в одностороннем порядке. Это вообще законно в Германии?
— Понятия не имею, — призналась Алиса. — Но у меня есть знакомая, которая вышла замуж за немца и живёт здесь лет десять. Она юрист. Можно спросить.
— Звони.
Через час мы сидели в уютной квартире в центре Берлина. Подруга Алисы, Ирина, оказалась милой женщиной с короткой стрижкой и острым умом.
— Кошмар, — сказала она, изучив договор. — Это классическая схема развода. Плавающая ставка, которая привязана к непонятному индексу, штрафные санкции за досрочное погашение, право банка менять условия без уведомления... В суде это можно оспорить. Но нужен хороший адвокат.
— У нас нет денег на адвоката, — вздохнула Катерина.
— Есть же юристы, которые работают бесплатно ради репутации?
— Есть, — кивнула Ирина. — Я могу порекомендовать одного. Он молодой, амбициозный, хочет громкое дело. Это как раз оно.
— А шансы?
— Если докажете, что вас ввели в заблуждение при подписании — хорошие. Но нужны доказательства. Переписка, записи разговоров, свидетели.
Катерина побледнела.
— Записи... у меня ничего нет. Я им доверяла.
— А они вам — нет, — резонно заметила Ирина. — Ладно. Давайте я позвоню своему знакомому. Максу. Он злой, как чёрт, и умный, как дьявол. Если кто и вытащит это дело — то он.
Макс оказался именно таким, как описала Ирина. Лет тридцать пять, лысый, в очках, с лицом человека, который не привык проигрывать.
— Дело интересное, — сказал он после изучения документов. — Контора эта у нас на карандаше. Было несколько похожих случаев. Два выиграли, одно проиграли. Шансы есть.
— Какие? — спросила Алиса.
— Пятьдесят на пятьдесят, — пожал плечами Макс. — Всё будет зависеть от судьи и от того, сможете ли вы доказать, что вас ввели в заблуждение. Есть что-то? Письма, записи?
— Нет, — убито ответила Катерина.
— А если мы их спровоцируем? — вдруг сказал я.
Все посмотрели на меня.
— Что значит — спровоцируем? — нахмурился Макс.
— В смысле, — я заговорил, на ходу придумывая план. — Пусть Катерина позвонит им и скажет, что готова продать дом, но хочет обсудить условия. Встретится, поговорит. А мы запишем разговор. Может, они скажут что-то лишнее.
Макс задумался.
— Это незаконно. Записи без согласия — не доказательство.
— А если она будет в курсе? Если она сама запишет?
— Тогда другое дело. Если она участник разговора и записывает — это допустимо в некоторых случаях. Но надо быть осторожными.
— Я согласна, — вдруг твёрдо сказала Катерина. — Я готова. Ради этого дома — готова на всё.
Мы с Алисой переглянулись. Впервые за эти дни в глазах Катерины появился боевой огонёк.
Встречу назначили на пятницу, в офисе кредиторов в центре Берлина. Катерина надела своё лучшее платье, сделала макияж и выглядела так, будто собралась на светский раут, а не на разговор с акулами.
— Держи, — я протянул ей диктофон, замаскированный под обычную ручку. — Включишь, когда сядешь. Не выключай до конца.
— Я справлюсь, — кивнула она. — Не волнуйтесь.
— Мы с тобой, — сказала Алиса. — Будем сидеть в кафе напротив. Если что — звони.
— Ничего не случится, — улыбнулась Катерина. — Это просто разговор.
Мы ждали два часа. Самых долгих два часа в моей жизни. Алиса нервно крутила в руках чашку, я пялился в окно, Байрон, оставленный дома, слал нам мысленные сигналы недовольства.
Наконец Катерина вышла из офиса. Лицо у неё было странное — смесь злости и удовлетворения.
— Ну? — мы подскочили к ней.
— Сначала кофе, — сказала она. — Я сейчас взорвусь.
Мы заказали ещё по чашке. Катерина отпила, перевела дух и начала рассказывать.
— Они думают, что я дура, — сказала она. — Этот тип, с которым я разговаривала, начал мне объяснять, что продажа дома — единственный выход. Что они помогут, найдут покупателя, всё будет хорошо. А я слушала и кивала.
— И?
— И вдруг он говорит: «Вы не волнуйтесь, Катарина, мы такие дела каждый день проворачиваем. Ваш случай не первый. Главное — подписать бумаги, а дальше мы всё уладим. Даже если вы не платили — не беда, мы спишем часть долга в обмен на быструю продажу». Я спросила: «А как же закон?» А он засмеялся и сказал: «Закон — это то, что мы напишем».
— Есть! — я стукнул кулаком по столу. — Это же прямое признание!
— Не совсем прямое, — остудил мой пыл Макс, который присоединился к нам через полчаса. — Но кое-что есть. Дай послушать.
Он прослушал запись. Нахмурился. Потом улыбнулся.
— Этого достаточно, чтобы подать ходатайство о проверке законности сделки. Они там явно перегибают. Завтра же начинаем.
— А дом? — спросила Катерина. — Его не отберут, пока идёт суд?
— Нет, — успокоил Макс. — Я подам заявление о приостановлении исполнительного производства. Судья, скорее всего, удовлетворит. Так что у вас есть время.
Впервые за долгое время мы выдохнули.
Вечером мы сидели на кухне, пили вино (я, Алиса и Катерина) и молоко (Байрон). Было хорошо. Тревожно, но хорошо.
— Знаешь, — сказала вдруг Катерина, глядя на Алису. — Я, наверное, дура. Всю жизнь искала лёгких путей. Думала, что если при деньгах — значит, счастлива. А сейчас, когда всё рушится, я вдруг поняла: счастье — это когда есть ради кого бороться.
— Мам, — Алиса взяла её за руку. — Ты справишься. Мы справимся.
— Я тебя люблю, дочка, — сказала Катерина. — Прости, что не говорила этого раньше. Просто... не умела.
— Я знаю, — ответила Алиса. — Я тоже тебя люблю. Странно, но люблю.
Я смотрел на них и думал: вот оно. То самое, ради чего стоило лететь через пол-Европы. Не ради дома, не ради денег. Ради этого.
Байрон, почуяв сентиментальный момент, гавкнул и потребовал добавки молока. Все засмеялись.
За окном темнел Берлин. Где-то вдалеке гудели поезда. А здесь, в маленькой кухне, зарождалась семья. Странная, собранная по кускам, но настоящая.
Пока тянулись судебные разбирательства (Макс работал как проклятый, мы ему помогали чем могли), жизнь входила в колею. Мы с Алисой начали понемногу исследовать Берлин. Катерина, осмелев, водила нас по местам своего детства, показывала школу, где училась, парк, где гуляла с подружками.
В один из таких дней мы сидели в уличном кафе недалеко от зоопарка. Солнце припекало уже почти по-летнему, немцы раздевались до футболок, и даже Байрон, привязанный к ножке стула, довольно жмурился.
— Смотри, — Алиса кивнула куда-то в сторону. — Какой смешной.
Я обернулся. По улице шёл мужчина. Высокий, подтянутый, с благородной сединой на висках. В руках — огромный букет роз. И вдруг он остановился прямо напротив нашего столика и уставился на Катерину.
— Катарина? — сказал он с сильным акцентом. — Боже мой, Катарина, это ты?
Катерина подняла голову. И я увидел, как краска схлынула с её лица.
— Ганс, — выдохнула она.
— Это... — начала Алиса.
— Это мой бывший муж, — перебила Катерина. — Тот самый, который меня выгнал.
Мужчина — Ганс — подошёл ближе. Вид у него был растерянный.
— Я искал тебя, — сказал он. — Долго искал. Хотел извиниться.
— Извиниться? — Катерина вскочила. — Ты выставил меня на улицу, как бездомную собаку! Твои дети забрали всё, что было! И ты хочешь извиниться?
— Я не знал, — Ганс покачал головой. — Клянусь, не знал. Дети сказали, что ты уехала добровольно. Что взяла деньги и уехала. Я поверил. А недавно узнал правду. Они тебя обманули. Подделали документы. И меня обманули.
— Что? — Катерина села обратно. — Какие документы?
Ганс тяжело опустился на свободный стул.
— Я болел. Долго. Лежал в клинике. Дети управляли всем. Когда я вышел — тебя уже не было. Они сказали, что ты не захотела ждать, взяла отступные и уехала. Я поверил. А две недели назад нашёл бумаги. Оригиналы. Ты ничего не подписывала. Это всё подделка.
Мы с Алисой слушали, открыв рты. Это был сюжет для мыльной оперы, но происходило это наяву.
— Я искал тебя, чтобы вернуть, — продолжал Ганс. — Всё вернуть. Дом, деньги, статус. И... тебя. Если ты захочешь.
Катерина молчала долго. Очень долго. Потом посмотрела на Алису.
— Дочка, — сказала она. — Что мне делать?
Алиса перевела взгляд с матери на Ганса и обратно.
— А ты его любишь? — спросила она просто.
Катерина закрыла глаза.
— Все эти годы, — прошептала она. — Все эти годы я думала, что ненавижу его. А на самом деле... наверное, любила. Очень любила.
— Тогда зачем спрашиваешь? — Алиса улыбнулась. — Разбирайся. Это твоя жизнь.
Ганс протянул Катерине руку.
— Дай мне шанс, — попросил он. — Один шанс. Я всё исправлю.
Катерина посмотрела на его руку. Потом на нас. Потом снова на него.
— Я не одна теперь, — сказала она. — У меня дочь. И Дима. И собака. Если ты хочешь быть со мной — будь со всеми.
Ганс перевёл взгляд на нас. Улыбнулся.
— Принимается, — сказал он. — Я люблю собак.
Байрон, услышав знакомое слово, радостно тявкнул.
А я подумал: ну вот, опять. Снег на голову. Только теперь этот снег пахнет розами и немецким порядком.
Следующие две недели были сумасшедшими. Ганс, оказавшийся вполне приличным мужиком (для немца, конечно), включился в решение проблем с такой энергией, что мы только успевали поддакивать.
Он нанял лучших адвокатов. Он разобрался с кредиторами (оказалось, что та фирма имела связи с его детьми — те специально подставили Катерину, чтобы получить дом). Он вернул Катерине всё, что у неё отняли, и даже больше.
— Я чувствую себя Золушкой, — смеялась Катерина. — Только в моей сказке принц опоздал лет на десять.
— Лучше поздно, чем никогда, — философски замечала Алиса.
Мы с ней наблюдали за этим романом со стороны, и это было увлекательное зрелище. Два пожилых человека вели себя как подростки: держались за руки, шептались по углам, ссорились и мирились.
— Смотри, — шепнула мне Алиса однажды вечером. — Они целуются на кухне.
— Пусть, — улыбнулся я. — Им полезно.
Байрон, кажется, одобрял Ганса. Тот каждое утро приносил ему сосиску из своей любимой мясной лавки, и пёс готов был простить ему любые грехи.
А потом случилось то, чего никто не ждал.
Ганс пригласил нас всех в ресторан. Дорогой, с белыми скатертями и свечами. Катерина надела вечернее платье, Алиса — своё лучшее, я — костюм, который пылился в шкафу со времён работы в рекламе.
— У меня к вам разговор, — сказал Ганс, когда мы закончили ужинать. — Ко всем.
Мы переглянулись.
— Я люблю Катарину, — начал он. — Любил всегда. И хочу, чтобы мы были вместе. Официально. Я сделал ей предложение.
Катерина сияла.
— Я согласилась, — сказала она.
— Поздравляем! — мы с Алисой вскочили, обнимать.
— Это ещё не всё, — остановил нас Ганс. — Я хочу, чтобы вы знали: всё, что у меня есть, теперь будет и у вас. Вы — семья Катарины, значит, вы — моя семья. Я оформил документы. Дом в Шарлоттенбурге переписан на Алису. Как подарок. Без всяких условий.
— Что? — Алиса замерла. — Ганс, это слишком...
— Это справедливо, — перебил он. — Катарина рассказала мне про твою тётю, про болезнь, про то, как тебе нужны деньги на лечение. Продашь дом — и лечи. Или оставишь себе. Как хочешь. Но это теперь твоё.
Алиса расплакалась. Впервые на моей памяти — разревелась, как ребёнок, уткнувшись в плечо Катерине.
— Мама, — всхлипывала она. — Мама, ты слышишь? Тётя Катя будет жить!
Катерина гладила её по голове, и сама плакала.
— Слышу, дочка. Всё будет хорошо. Обещаю.
Я смотрел на них и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёплое. Мы прошли через ад. Через ссоры, измены, долги, кредиторов, коллекторов. И вот теперь сидим в берлинском ресторане, и жизнь налаживается. По-настоящему.
Ганс поймал мой взгляд и подмигнул.
— Неплохо для начала, да? — спросил он по-немецки.
— Неплохо, — ответил я на ломаном немецком. — Совсем неплохо.
Байрон, лежавший под столом, согласно гавкнул.
Месяц в Германии пролетел как один день. Свадьба Катерины и Ганса была скромной, но очень трогательной — в мэрии Шарлоттенбурга, с шампанским и видом на реку. Алиса была свидетельницей, я — фотографом, Байрон — почётным гостем.
Потом был Потсдам, и Дрезден, и Мюнхен, и замки Баварии. Мы исколесили пол-Германии, объелись колбасок и напились пива так, что Байрон начал коситься на нас с подозрением.
Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается.
— Нам пора, — сказала Алиса за ужином за три дня до отлёта. — Кофейня ждёт, тётя Катя ждёт, жизнь ждёт.
Катерина погрустнела, но спорить не стала.
— Я буду прилетать, — пообещала она. — Часто. Если вы не против.
— Мы не против, — улыбнулась Алиса. — Ты теперь часть нашей жизни. Куда ж мы денемся.
— И вы прилетайте. Когда захотите. Дом теперь ваш.
Ганс, который за месяц научился понимать русский (но говорить стеснялся), молча поднял бокал. Мы чокнулись.
В аэропорту было грустно. Катерина плакала, Ганс смущённо похлопывал её по плечу, Байрон рвался обратно — видимо, надеялся на ещё одну сосиску.
— Береги себя, дочка, — Катерина обняла Алису. — И ты, Дима, береги.
— Будем, — пообещал я.
— И звоните. Каждый день. Я буду ждать.
— Будем.
Мы прошли контроль, обернулись. Катерина махала рукой, Ганс стоял рядом, поддерживая её за талию. Два пожилых человека, нашедших друг друга после стольких лет.
— Красиво, — сказала Алиса.
— Очень, — согласился я.
Самолёт взлетел. Берлин остался внизу — зелёный, солнечный, почти родной.
— Не верится, что мы были там месяц, — сказала Алиса. — Столько всего случилось.
— Твоя мать — та ещё авантюристка, — усмехнулся я. — Но хорошая. Честно.
— Знаешь, я рада, что мы поехали. Что я её простила. Что дала шанс. Если бы не ты...
— Если бы не ты, — перебил я. — Это ты молодец. Я просто был рядом.
— Ты был главным, — она взяла меня за руку. — Ты был опорой. Спасибо.
— Всегда пожалуйста.
Байрон во сне дёргал лапами — наверное, догонял во сне немецкие сосиски.
— А знаешь, что я поняла за этот месяц? — вдруг спросила Алиса.
— Что?
— Что счастье — это не когда всё хорошо. Это когда есть ради кого бороться. Когда есть с кем делить проблемы. Когда ты не одна.
— Похоже на правду.
— И ещё я поняла, — она повернулась ко мне. — Я хочу, чтобы у нас с тобой было больше, чем просто жизнь вместе. Я хочу семью. Настоящую. С детьми, с собакой, с домом. Ты готов?
Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце заходится от счастья.
— Готов, — сказал я. — Давно готов. Ждал, когда ты спросишь.
— Дурак, — улыбнулась она. — Я бы раньше спросила, но боялась.
— Чего?
— Что ты испугаешься. Что у тебя уже была семья, и она развалилась. Что ты не захочешь повторять.
— Алиса, — я взял её лицо в ладони. — Моя семья развалилась, потому что это была не моя семья. А ты — моя. И Байрон — мой. И кофейня наша. И всё, что будет дальше — наше. Ты понимаешь?
Она кивнула, и в глазах её блестели слёзы.
— Понимаю.
— Вот и хорошо.
Самолёт летел в Москву. В нашу жизнь, в нашу кофейню, в наше будущее.
А за окном были облака. Белые, пушистые, как снег.
Тот самый снег, с которого всё началось.
Тётя Катя встретила нас в аэропорту. Похудевшая, но сияющая — курс лечения в Германии (спасибо Гансу и проданному дому) пошёл на пользу, и врачи давали хорошие прогнозы.
— Детки мои, — обнимала она нас. — Вернулись! А я тут штрудель испекла. По новому рецепту, который Катерина прислала.
— Она уже шпионит? — засмеялась Алиса.
— А как же! Мать всё-таки.
Мы ехали в машине по знакомым улицам. Москва встретила нас жарой и цветущими каштанами.
— Как там кофейня? — спросила Алиса.
— Цветёт, — ответила тётя Катя. — Света молодец, справляется. Посетителей много, все спрашивают, когда вы вернётесь.
— Завтра же выходим, — решила Алиса. — Отдыхать некогда.
— Успеете, — улыбнулась тётя Катя. — Всё успеете.
Вечером мы сидели в своей квартире (той самой, маленькой студии, которая стала нашим домом). Байрон развалился на диване, заняв две трети. Алиса варила кофе, я резал штрудель.
— Дима, — позвала она из кухни.
— А?
— Я тебя люблю.
— И я тебя.
— Знаешь, что я хочу?
— Что?
— Чтобы у нас была своя традиция. Каждый год, в день, когда мы встретились, мы ели штрудель и вспоминали тот снег.
— А дата? — спросил я. — Мы ведь даже не знаем, когда это было.
— Пятнадцатое марта, — уверенно сказала Алиса. — Я потом проверила по своим записям. Ты пришёл пятнадцатого.
— Откуда ты помнишь?
— Я всё про тебя помню, — она вышла из кухни с двумя чашками. — Каждую мелочь.
Мы чокнулись чашками. Байрон открыл один глаз, убедился, что его не забыли, и снова засопел.
— За нас, — сказал я.
— За снег, — ответила она.
— За снег.
За окном было тепло, почти жарко. Но в наших сердцах всё ещё кружились снежинки. Те самые, что уронили мою шапку в лужу и навсегда изменили жизнь.
Снег на голову — это не всегда плохо. Иногда это судьба.
Конец четвёртой части.
Читайте также: