Я сидела на кухне и смотрела, как муж собирает инструменты в старую сумку отца. Молоток, отвёртки, уровень — всё аккуратно, методично. Как будто готовился к операции, а не к очередному походу к маме.
— Сколько на этот раз? — спросила я, хотя знала, что вопрос бесполезный.
— Пару дней. Максимум три, — Андрей даже не поднял головы. — Там стяжку нужно залить, потом плитку положить.
— В прошлый раз «пару дней» растянулись на две недели. Ты помнишь?
Он застыл с шуруповёртом в руках. Помолчал. Потом сказал то, что говорил всегда:
— Мам одна. Ей больше некому помочь.
Я налила себе чай. Вода в чайнике ещё не остыла после его утреннего кофе. Смотрела, как пар поднимается над кружкой, и думала: когда это стало нормой? Когда я перестала возмущаться и начала просто ждать?
Его мать позвонила накануне вечером. Я слышала весь разговор, даже не подслушивая — Андрей сидел тут же, за столом, и она говорила так громко, что динамик был не нужен.
— Андрюша, у меня беда! Совсем беда! Ванная течёт, вода к соседям снизу пошла, они скандал устроили. Мне уже семьдесят два, сама я не справлюсь. Ты же понимаешь?
Она всегда понимала, когда нужно напомнить про возраст. Семьдесят два — это много или мало? Достаточно, чтобы самой чайник поднять нельзя было, но достаточно мало, чтобы три раза в неделю ходить на танцы в клуб ветеранов.
— Мам, я приеду, — сказал Андрей тогда. — Конечно, приеду.
Он даже не спросил, что именно случилось. Не уточнил, насколько всё серьёзно. Просто сразу: приеду.
А я сидела и резала салат к ужину. Огурцы, помидоры. Нож скользил по доске с глухим стуком. Я считала удары, чтобы не считать, сколько раз за последний год он так же собирался и уезжал.
— Твоей маме срочно нужен ремонт? — я не удержалась, когда он положил трубку. — А мне срочно нужна новая свекровь.
Получилось язвительнее, чем хотела. Или ровно настолько, насколько хотела, если быть честной.
Андрей посмотрел на меня так, будто я ударила его. Обиженно, непонимающе. Как смотрят на предателя.
— Лена, это моя мать.
— Я знаю. Я прекрасно знаю, чья она. Я просто забыла, чья я.
Он ничего не ответил. Встал из-за стола и ушёл в комнату. А я доела салат одна, глядя в окно на октябрьскую темноту. За стеклом качались голые ветки тополя, и капли дождя стекали по стеклу, как слёзы, которые я себе не позволяла.
Мы поженились шесть лет назад. Я влюбилась в его спокойствие, в то, как он умел чинить всё на свете — от крана до моего настроения. Он казался надёжным. Крепким. Таким, на кого можно опереться.
Его мать на свадьбе сидела с каменным лицом. Улыбалась только когда кто-то смотрел. А когда мы остались одни в уборной — я поправляла фату, она мыла руки — она сказала:
— Андрюша у меня единственный. Смотри, чтобы он не забывал, откуда родом.
Тогда я решила, что это просто волнение матери. Что она привыкнет, что всё наладится. Я же не забирала у неё сына. Я просто хотела быть с ним рядом.
Но она не привыкла.
Первый ремонт начался через три месяца после свадьбы. Тогда у неё «отвалилась» ручка на входной двери. Андрей поехал, пообещав вернуться к вечеру. Вернулся через четыре дня. С мозолями на руках и виноватой улыбкой.
— Там оказалось, что дверь вообще менять надо. Ну и косяк подгнил. Я заодно всё сделал.
Заодно. Это слово стало ключевым.
Заодно покрасил батареи. Заодно поменял проводку. Заодно разобрал и собрал шкаф. Заодно прожил у мамы половину нашей совместной жизни.
Я пыталась говорить. Сначала мягко, потом настойчивее. Потом уже с отчаянием в голосе.
— Андрей, у нас самих ремонт не закончен. Ты обещал полки повесить ещё весной.
— Повешу, Лен. Руки не доходят.
Руки не доходили до нашей квартиры, но всегда находились для маминой.
— Андрей, нам нужно съездить к врачу. Мы откладываем уже полгода.
— Съездим. После того, как у мамы закончу.
Но у мамы никогда не заканчивалось.
Сейчас он застегнул сумку и посмотрел на меня. В его глазах была усталость. Не от работы — от меня. От того, что я не понимаю. Не принимаю. Не смиряюсь.
— Я правда быстро, — сказал он. — Обещаю.
— Не обещай, — ответила я. — Просто поезжай.
Он хотел что-то сказать, но передумал. Взял сумку, куртку. Остановился у двери.
— Я позвоню.
— Конечно.
Дверь закрылась. Я услышала, как заработал лифт, потом всё стихло.
Села обратно за стол. Чай остыл. Я не стала разогревать — налила новый. Села у окна и смотрела на дождь.
На телефоне высветилось сообщение от подруги Кати: «Как дела? Давно не виделись!»
Я начала печатать ответ, потом стёрла. Что я могла написать? Что муж опять уехал к маме? Что я опять осталась одна? Что мне тридцать один, а я чувствую себя на семьдесят — такой же ненужной и забытой, как старое пальто в шкафу?
Вместо этого написала: «Всё хорошо. Созвонимся на неделе».
Легла спать одна. Это тоже стало привычкой — засыпать, обнимая подушку вместо мужа. Просыпаться и тянуться рукой в пустоту.
А утром, когда я собиралась на работу, пришло сообщение от Андрея:
«Лен, тут хуже, чем думали. Весь пол надо вскрывать. Неделя минимум. Извини».
Я посмотрела на экран. Прочитала ещё раз. «Извини». Как будто это что-то меняло.
И тут я поняла: мне не нужны извинения. Мне нужно решение.
Я позвонила маме в обеденный перерыв. Просто чтобы услышать чей-то голос. Чтобы не сидеть одной в пустом офисе с остывшим кофе и бутербродом, который не лез в горло.
— Леночка, что случилось? — мама всегда чувствовала.
— Ничего. Просто так.
— Андрей опять уехал?
Я молчала. Мама вздохнула.
— Приезжай вечером. Поговорим.
Но я не поехала. Вместо этого пришла домой, включила свет во всех комнатах — чтобы квартира не казалась такой пустой — и открыла ноутбук.
Набрала в поисковике: «муж живёт с мамой».
Первые ссылки были форумами. Истории одна печальнее другой. Женщины писали длинными абзацами, с многоточиями и смайликами-слезами. Кто-то ждал десять лет. Кто-то развёлся. Кто-то смирился.
Я закрыла браузер. Мне не нужны были чужие истории. Мне нужно было решить, что делать со своей.
На третий день Андрей позвонил. Голос усталый, но с оттенком облегчения — значит, работа двигалась.
— Лен, как ты?
— Нормально.
— Ты не обижайся, ладно? Я правда быстро закончу.
— Андрей, — я сказала это спокойно, без истерики, — сколько раз за эти шесть лет ты говорил «быстро»?
Пауза. Слышно было, как где-то в фоне работает дрель.
— Ну... Лен, это же мама. Ей больше некому помочь.
— А мне?
Он не ответил. Я представила, как он стоит в маминой прихожей, в старой футболке, перепачканной шпаклёвкой, и смотрит в телефон. Как ищет правильные слова. Как не находит.
— Я не прошу тебя бросить её, — продолжила я. — Я прошу тебя помнить, что у тебя есть жена. Что у нас есть дом. Что я тоже существую.
— Я помню.
— Нет, Андрей. Не помнишь. Ты помнишь, когда я звоню. Когда я напоминаю. А так — я просто фон. Квартира, куда можно вернуться, когда у мамы всё починено.
— Это несправедливо, — он повысил голос. — Я работаю! Я устаю! Я не могу разорваться!
— Тогда выбери.
Я сама испугалась этих слов. Они вылетели раньше, чем я успела подумать. Но отступать было поздно.
— Что? — он не поверил.
— Выбери. Я или она.
— Лена, ты о чём вообще? Это моя мать!
— А я — твоя жена. Или была. Я уже не уверена.
Он замолчал. Потом сказал тихо:
— Ты сейчас серьёзно ставишь ультиматум?
— Я серьёзно хочу знать, есть ли у меня муж.
— Ты знаешь, что есть.
— Нет, Андрей. Не знаю. Последние три года я живу одна. У меня есть сосед, который иногда заходит переночевать. Который целует меня на автомате, когда уходит. Который говорит «люблю», но не помнит, когда у меня день рождения.
— Я помню! Двенадцатое мая!
— Четырнадцатого. Двенадцатого — у твоей мамы.
Тишина. Долгая, вязкая, как болото.
— Господи, Лен... Прости. Я правда запутался.
— Вот именно. Запутался. Потому что для тебя мы обе — одно целое. Две женщины, которых надо как-то обслужить. Починить кран здесь, повесить полку там. А то, что у меня есть чувства, что мне больно — это неважно.
— Важно! Конечно, важно!
— Тогда приезжай. Сегодня.
— Я не могу. Тут пол разобран, нельзя бросить.
— Вот и ответ.
Я положила трубку. Руки дрожали. Села на диван, обняла подушку. Не плакала — слёз уже не было. Просто сидела и смотрела на стену, где два года висел криво прибитый календарь. Андрей обещал выровнять. Обещал в следующие выходные. Потом ещё в следующие. Потом я перестала напоминать.
Вечером пришло сообщение от его мамы.
«Лена, Андрюша сказал, что вы поругались. Зачем ты его расстраиваешь? Он и так устал. Неужели нельзя было потерпеть неделю? Я не вечная, мне помощь нужна».
Я перечитала три раза. Потом набрала ответ:
«Галина Ивановна, я терплю шесть лет. Неделя тут ни при чём».
Отправила. Через минуту телефон зазвонил. Она. Я сбросила. Позвонила снова. Я отключила звук.
Легла спать в десять. Не могла уснуть до трёх. Ворочалась, смотрела в потолок, считала трещины на штукатурке. Их было семь. Андрей обещал заделать прошлой осенью.
Утром проснулась от звонка в дверь. Глянула в глазок — Андрей. С огромным букетом роз и виноватым лицом.
Открыла. Он протянул цветы.
— Прости. Я неправ. Я всё понял.
Я взяла букет. Тяжёлый, дорогой. Наверное, штук тридцать. Красные, с длинными стеблями.
— Зачем приехал?
— Как зачем? Ты же сказала...
— Я сказала выбрать. Ты выбрал?
Он растерялся.
— Лен, ну нельзя так ставить вопрос. Это же мама. Я не могу её бросить.
— А меня можешь.
— Я тебя не бросаю! Я здесь!
— Сейчас здесь. А завтра? Послезавтра? Когда у неё опять что-то сломается?
Он провёл рукой по лицу. Не брился дня три, щетина тёмная, под глазами тени.
— Что ты хочешь от меня?
— Чтобы ты жил со мной. Не с ней. Со мной.
— Я и так живу с тобой!
— Нет. Ты прописан здесь. А живёшь там.
Он хотел возразить, но я продолжила:
— Когда ты последний раз ужинал дома? Не перекусывал на бегу, а именно сидел за столом, и мы разговаривали?
Молчание.
— Когда последний раз мы куда-то ходили вдвоём? В кино, в кафе, просто гулять?
Молчание.
— Когда ты последний раз спросил, как у меня дела? Не формально, а правда интересовался?
Он опустил голову.
— Я плохой муж. Я знаю. Но я стараюсь...
— Не туда. Ты стараешься не туда.
Поставила букет в раковину — вазы всё равно не было, я так и не купила, всё откладывала. Налила воды.
— Андрей, я устала. Я устала ждать. Устала быть второй. Устала засыпать одна и просыпаться одна. Мне тридцать один год, и я чувствую себя вдовой.
— Не говори так.
— Почему? Это правда.
Он сел на диван. Закрыл лицо руками.
— Что мне делать? Скажи, и я сделаю.
— Останься. Сегодня, завтра, послезавтра. Неделю. Месяц. Останься со мной и не уезжай каждый раз, когда она позвонит.
— А как же пол? Там всё разобрано...
— Позвони мастерам. Заплати. Пусть они доделают.
— Это дорого.
— Я дороже?
Он поднял голову. Посмотрел на меня. И я увидела в его глазах то, чего боялась увидеть. Сомнение.
— Лен, она моя мама. Она меня родила. Вырастила одна, отец ушёл, когда мне было пять. Она всю жизнь на мне одном. Я не могу...
— Ты не можешь её бросить. Понятно. А меня?
— Это другое.
— Да. Другое. Меня можно. Я потерплю. Я пойму. Я не мама.
Встала. Прошла в спальню. Достала с антресолей старую спортивную сумку. Начала складывать его вещи.
— Ты что делаешь? — он вскочил.
— Помогаю тебе определиться.
— Лена, остановись!
— Зачем? Ты всё равно уедешь. Сегодня, завтра — какая разница? Езжай. Живи там. Чини, крась, меняй. Будь хорошим сыном.
Застегнула сумку. Протянула ему.
— А я буду искать мужа.
Он не взял. Стоял и смотрел так, будто я говорила на незнакомом языке.
— Ты меня выгоняешь?
— Я отпускаю. Туда, где ты нужнее.
— Лена...
— Уходи, Андрей. Пожалуйста.
И он ушёл. Взял сумку, молча оделся, вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Я подошла к окну. Смотрела, как он идёт к машине. Как садится. Как долго сидит неподвижно. Потом завёл мотор и уехал.
Села на пол. Спиной к стене. И только тогда заплакала.
Прошло две недели. Андрей не звонил. Я не звонила тоже.
Работа, дом, работа. Вечерами сидела у окна с чаем. Смотрела, как темнеет. Розы из его букета завяли на третий день — я забыла менять воду. Выбросила.
В субботу пошла в магазин. Купила краску для стен — светло-серую, которую давно хотела. Малярный скотч, валик, кисти. Пришла домой, передвинула мебель, расстелила плёнку на полу.
Красила до вечера. Спина болела, руки тряслись, но стена становилась другой. Моей.
В воскресенье покрасила вторую.
Позвонила мама.
— Как дела?
— Нормально. Крашу стены.
— Одна?
— Одна.
Пауза.
— А Андрей?
— У мамы.
— Насовсем?
— Не знаю.
Мама вздохнула.
— Приезжай к нам. Отвлечёшься.
— Потом. Мне нужно доделать.
Повесила трубку. Продолжила красить.
Вечером в дверь позвонили. Глянула в глазок — не Андрей. Женщина лет пятидесяти пяти, в тёмном пальто. Знакомое лицо.
Открыла.
— Лена? — голос Ирины Павловны дрогнул. — Можно войти?
Я молчала. Она стояла на пороге, сжимая ручку сумки. Под глазами синяки, губы бледные.
— Пять минут. Пожалуйста.
Пропустила её. Она прошла в комнату, осмотрелась. Увидела плёнку на полу, банки с краской, валик в ванночке.
— Ремонт делаешь?
— Да.
— Одна?
— Привыкаю.
Ирина Павловна села на край дивана. Сняла перчатки. Руки дрожали.
— Андрей у меня. Уже две недели. Пол доделал, окна помыл, шкаф собрал. Всё, что просила.
Я стояла у двери. Ждала.
— Он не ест. Почти. Сидит в своей комнате, смотрит в телефон. Я готовлю, зову — он два ложки съест и уходит. Ночью не спит, я слышу, как ходит.
— Зачем вы мне это говорите?
Она подняла глаза.
— Я хотела сказать, что была неправа.
Тишина.
— Я думала, он мне нужнее. Думала, без него не справлюсь. А он... он как тень. Живой, но не живой.
— Ирина Павловна...
— Нет, выслушай. Пожалуйста. — Она встала. — Когда муж ушёл, Андрею было пять. Он плакал по ночам, звал папу. А я не знала, что ему сказать. Обнимала, качала, обещала, что мы справимся. Вдвоём. И мы справились. Я работала на двух работах, он учился, поступил, устроился. Я так гордилась.
Она сжала руки.
— А потом ты появилась. И я испугалась. Что он уйдёт. Что останусь одна. Опять. И я... я начала звать его. По любому поводу. Лампочка, кран, дверь. Мне казалось, если он нужен, он не уйдёт.
— Он и не ушёл.
— От меня — нет. От тебя — ушёл.
Она достала платок, промокнула глаза.
— Прости меня. Я отобрала у тебя мужа. Потому что боялась остаться без сына.
Я подошла к окну. На улице зажигались фонари. Где-то там, в другом районе, Андрей сидел в своей детской комнате и смотрел в телефон.
— Вы знаете, что самое страшное? — сказала я тихо. — Не то, что он выбрал вас. А то, что даже не понял, что выбирает.
Ирина Павловна молчала.
— Он искренне думал, что так можно. Что можно быть и там, и тут. Что я подожду. Потому что терпеливая. Потому что люблю.
— Ты любишь?
— Любила. — Я обернулась. — Не знаю, что сейчас. Устала, наверное.
Она кивнула.
— Я отпущу его. Скажу, что справлюсь сама. Позову мастеров, найму помощницу — не важно. Главное, чтобы он вернулся к тебе.
— А если он не вернётся?
— Почему?
— Потому что привык. К этой жизни. Где можно не выбирать.
Ирина Павловна встала.
— Тогда он дурак. И я его неправильно воспитала.
Она надела перчатки, взяла сумку.
— Я правда виновата. Перед вами обоими. Простишь?
Я не знала, что ответить. Простить легко. Забыть — нет. Поверить, что всё изменится, — страшно.
— Попробую, — сказала я.
Она кивнула и ушла.
Я вернулась к стене. Взяла валик. Краска ложилась ровно, перекрывая старый цвет.
В понедельник вечером пришёл Андрей. Без букета, без сумки. Просто постучал и вошёл — ключи-то у него были.
Я красила последнюю стену.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Он смотрел на комнату. На новый цвет, на передвинутую мебель, на меня в старой футболке, вымазанной краской.
— Красиво получается.
— Спасибо.
— Одна делала?
— Да.
Он сел на подоконник.
— Мама сказала, что была у тебя.
— Была.
— И что?
— Извинялась.
— Ты простила?
Я опустила валик в ванночку.
— Не знаю. Может быть.
Андрей молчал. Потом тихо:
— А меня простишь?
Я обернулась. Он сидел, опустив голову, руки сжаты в кулаки.
— За что конкретно?
— За всё. За то, что не видел. Не слышал. За то, что ты засыпала одна. За то, что выбрал не тебя.
— Ты и сейчас не выбрал. Мама послала.
Он вздрогнул.
— Нет. Я сам. Она сказала, что справится. Что найдёт помощь. Что отпускает меня. Но я не из-за этого здесь.
— А из-за чего?
Он поднял голову. Глаза красные.
— Потому что без тебя я не живу. Дышу, хожу, делаю что-то — но не живу. Понимаешь?
Я поставила валик.
— Понимаю. Я так два года.
Он встал.
— Я изменюсь. Обещаю.
— Не надо обещать. Просто будь здесь. Каждый день. Не уезжай каждый раз, когда она позвонит. Если что-то срочное — наймите мастера. Я не против помогать ей. Но не так. Не вместо нас.
— Хорошо.
— И ещё. — Я посмотрела на него. — Если опять начнёшь выбирать — я не буду ждать. Уйду сразу. Навсегда.
Он кивнул.
— Понял.
Мы стояли посреди комнаты с ободранным полом и свежими стенами. Пахло краской и чем-то новым.
— Помочь доделать? — спросил он.
— Давай.
Он взял вторую кисть. Мы красили вместе, молча. Иногда наши руки касались. Я не отстранялась.
К ночи закончили. Вымыли кисти, убрали плёнку. Андрей заказал пиццу. Ели на полу, спинами к свежей стене.
— Тебе идёт этот цвет, — сказал он.
— Стенам или мне?
— Обоим.
Я улыбнулась. Первый раз за две недели.
Не знаю, что будет дальше. Изменится ли он правда. Хватит ли у меня сил снова поверить. Но сегодня он здесь. Рядом. И это начало.
Может быть, достаточное.